Виктор Трегубов о ценностях украинского общества

Что такое ценности? Какова разница между декларируемыми и реальными ценностями украинского общества? Почему ценности важны для формирования государственных институтов? Почему нам пока не удалось то, что удалось постсоциалистической Польше? Ответы на эти вопросы знает блогер-философ Виктор Трегубов.

Я пришел сюда поговорить о ценностях. То есть о том, что на самом деле нас побуждает и что нас демотивирует менять нашу страну. И к лучшему ли или худшему, но что вообще формирует то, как мы подходим к нашей стране, с чего мы начинаем, за что мы беремся, как мы формируем наши институты, и зачем нам это все.

Как правило, считается, что для того, чтобы страна стала нормальной, в ней должны сформироваться нормальные институции. То есть нормальное гражданское общество, нормальные суды, нормальные органы власти, нормальная система взаимодействия всего этого, что я только что назвал. Но для того, чтобы возникли институции, нужно чтобы кто-то их сформировал. А формируются они на почве ценностей, на почве той же самой самоорганизации. То есть нужно, чтобы люди собрались и поняли конкретно, что им нужно, как они хотят наладить свою жизнь и на основе этого сформировали какой-то институт, и он начал работать. В чем у нас изначально была проблема? Институты у нас были. Когда у нас страна только начинала свой путь, в 91 году, институции у нас все оставались от Советского союза. Проблема в том, что они никак не соответствовали тому, что необходимо было для рывка страны вперед. Их можно было переосмыслить, безусловно, можно было. Но для того, чтобы переосмыслить, нужно было желание, и нужны были навыки какой-то самоорганизации. Я каждый раз очень хочу бить себя по голове и кричать: люди, что вы говорите! – когда начинают сравнивать Украину с Польшей. По ВВП, по демографическим показателям. Из серии, вот смотрите ребята, Польша в 91 году, а вот Украина. Мы же начинали с лучших стартовых позиций, чем Польша, как мы могли прийти к такому ужасу, тогда как поляки стали чуть ли не экономическим тигром в славянском мире.

Каждый раз хочется привести аналогию. Представьте себе, что из какого-то немецкого или чеченского плена сбежали одновременно два человека, два родственника, два парня из одного и того же села. Они оба, сбегая, прыгнули в машины, эти машины завели и начали на них убегать. И машины, главное, одинаковые, и парни, главное, одинаковые, все одинаковое, и по одной и той же дороге убегали, но проблема в том, что один парень еще до плена в своем селе работал водителем, а второй парень сидел за рулем машины два раза и оба раза доезжал только до ближайших деревьев. И как можно кричать, как можно сравнивать – вот вы посмотрите, они же в одинаковых условиях были, но этот уехал, а этого поймали и начали делать с ним неслыханное. Ну, естественно, вопрос тут не в том, кто в какой ситуации, а вопрос в том, у кого какие навыки.

Абсолютно нормально, что полякам удалось. Это естественно, там нет никакого чуда, потому что им нужно было лишь восстановить институции, которые у них были, и им не нужно было восстанавливать ценности. Потому что ценности они протащили с собой. Точно так же, как прибалты свои ценности протащили с собой сквозь совок. А кому-то свои ценности пронести не так хорошо удалось – тем же самым восточным немцам. У них возникли проблемы, потому что им действительно по ряду исторических обстоятельств вбивали в головы ценности, так сказать, просоветского блока. Но поляки всегда держали фигу в кармане. Прибалты всегда держали фигу в кармане. И абсолютно нормально, что когда у них рухнуло это внешнее давление, вот они очень быстро построили то, что изначально у них и предполагалось. С отсутствием внешнего давления.

У нас не предполагалось ничего, потому что нас, фактически, не было как какой-то единой субъектной… я не люблю слово «нация», не существовало украинского народа, как какого-то единого субъекта со своей ценностной базой. То есть можно говорить о каких-то глубинных ценностях, вроде «мы любим свободу», «мы любим, когда никто нам не указывает, как жить», «мы – индивидуалисты», мы, как пишут в философских книжках, «кардиоцентристы», то есть мы эмоциональные люди. Все это есть, безусловно, но это очень глубинный уровень, а на уровне, как мы хотим видеть свой быт, как мы хотим видеть свои взаимоотношения с государством, у нас просто никогда не было времени поставить вопрос. Поскольку никогда не было время поставить вопрос, нам пришлось его ставить, фактически, в 91 году. Потому что мы не берем короткие промежутки – 1648 год, 1918 год – это слишком коротко, это ни на одном поколении не отобразилось достаточно сильно, чтобы был какой-то эффект. Поэтому мы сейчас себе, наконец-то, в 91 году на фоне тихо хиреющей экономики, на фоне больших геополитических потрясений, на фоне всего того, что сопровождало мир в конце двадцатого века, на этом фоне мы начали ставить себе, наконец, вопрос: а кто мы вообще такие и, главное, чего мы хотим от государства? И главное, мы хотели от государства принципиально разных вещей.

Мы все знаем, что есть огромное количество людей, которые, вроде, как бы, на словах исповедуют европейские ценности, либо исповедуют «традиционные украинские ценности». Ничего общего, на самом деле, если мы подойдем к этому практически, это с традиционным украинским ценностями или с европейскими ценностями не имеет. Потому что когда человек бьет себя пяткой в грудь – я украинский националист, я выступаю за украинскую «циннисну базу», и потом через минуту говорит, что я против частной собственности на землю – ты не украинский националист, дружище, ты – совок, ты – колхозник. Иди обратно в колхоз, достать билет КПСС, потому что я точно знаю, что он еще хранится у тебя в шкафчике. Точно то же самое, животрепещущий пример, на самом деле, сейчас в меня полетят помидоры, но у нас очень любят в чисто бытовых спорах говорить, что как же мы рвемся в Европу, если у нас до сих пор мужчины в транспорте не уступают место женщинам. Ребята, в Европе мужчины не уступают в транспорте место женщинам, за исключением, опять-таки, достаточно узкого ряда стран. В основном, южной и восточной Европы, в западной Европе, если вы, там, в Германии попытаетесь уступить место, то не поймут вас. Если во Франции… Я во Франции как-то попытался подать женщине руку на выходе из транспорта, больше не попытаюсь. На меня посмотрели, как на какого-то дикаря. То есть у нас, на самом деле, достаточно искажено: с одной стороны, мы говорим, что мы стремимся к тем или иным традициям, ценностям, способам уклада. С другой стороны, мы не стремимся к ним вообще.

У нас до сих пор во всех, даже в бытовых элементах, торжествует та самая этика, которая торжествовала еще в 70-е годы в Советском Союзе. Причем достаточно забавно, иногда у нас переплетается. Иногда у нас уголовная этика Советского Союза, иногда у нас диссидентская этика Советского Союза, иногда у нас до сих пор Кодекс строителя коммунизма.

Опять-таки из живых примеров. Вот жаловаться хорошо? Вот если тебе человек что-то сделал, пожаловаться на человека – это хорошо? Например, сосед у тебя орет пьяные песни. Хорошо ли набрать номер полиции и позвонить в полицию? Вообще-то с точки зрения стран золотого миллиарда большинство людей, наверное, скажут, что это естественно. Более того, это, наверное, хорошо не только для тебя, но и для соседа, потому что полиция там приведет его в порядок, в чувство. Он не начнет еще больше пить и больше бить жену, и это не закончится поножовщиной. И, в принципе, это правда. Но у нас идет комбинация, с одной стороны, диссидентской этики – жаловаться нельзя, в тридцатые годы по таким жалобам люди пропадали, и уголовной этики. Причем уголовная этика у нас идет с детского сада. И вбивается воспитателем детского сада из серии “ябеда-карябеда”, “жаловаться западло”, «ты что – крыса?» и так далее. То есть если ты пожалуешься, ты заведомо себя выносишь за пределы общественной этики, ты заведомо себя ставишь, как какой-то там нехороший человек. А потом мы удивляемся, что у нас не так с ценностями?

Почему же у нас, например, люди так редко решают вопросы через суд и так часто решают вопросы через поножовщину? Да потому что у нас решать вопросы через суд считается неэтичным. Мало того что у нас человек не знает, как подать в суд, мало того, что у нас человек считает, что это жутко дорого и жутко неудобно и все такое. И что дешевле просто пойти взять нож и пойти к соседу ножом перед лицом махать. Наш человек считает, что это неправильно, неэтично, некрасиво.

То же самое, животрепещущий пример, когда люди говорят, что мы вообще рыночники, а потом говорят: посмотрите, а чего это у нас товарищ такой-то живет в таком большом доме? Жируем? И что? Ну жируем, ну допустим. У вас есть свидетельство того, что этот товарищ эти деньги наворовал, как, например, в случае с Виктором Федоровичем Януковичем? У нас есть свидетельства того, что непонятная фирма Танталит, непонятно, чьи страусы, непонятно, почему он за ними ухаживает. Ладно, допустим, тут понятно. Но в других случаях, например, были жалобы на тех или иных персонажей, что, например, у той же Гопко пять квартир? Хоть 10. Если они у нее декларированные и соответствуют в декларации ее предыдущим доходам, ну пусть будет пять квартир. Другое дело, если она начнет использовать какую-то там риторику униженных, отвергнутых и прочее – Виктор Гюго 19 век – это понятно. Но пока она этого не делает и пока квартира есть у нее в декларации – да что вы прицепились? Цепляйтесь к тем, у кого квартиры есть, а в декларациях – нет. Благо такие тоже есть и все мы их знаем.

Соответственно, для того, чтобы мы изменились, для того, чтобы все вокруг нас изменилось, нам нужно изменение своего отношения к государству как таковому, к миру как таковому, к людям как к таковым, то есть нам нужно понять, что до этого мы делали неправильно и начать как-то что-то делать. Вот одна из причин, по которой я очень люблю новую полицию – люди приучились звонить в полицию. То есть люди уже не бегают там друг за другом с воплями, не пытаются устраивать скандал, люди просто тихо звонят в полицию. Полиция приезжает и по-человечески выясняет, опять-таки, без запугивания, без замахивания, без «сержант Петренко – документы», а нормально приходит, объясняет. Это первый маленький шаг к цивилизованному быту. Опять-таки, даже то, что в том же Киеве зачастили фестивали разнообразные – это тоже первый шаг к цивилизованному быту. Вот и разные другие велодорожки, которые у нас, конечно, отдельная тема – кровавые слезы, – но это тоже шаг к цивилизованному быту. Каждый этот мелкий шаг – это маленький крик в голове, что что-то чуть-чуть меняется. Где-то в каком-то аспекте мы можем жить по-человечески, мы можем учитывать интересы других людей, мы можем решать вопросы не путем, кто кого переорет грубым голосом с более жестким суржиком, а на договорной какой-то основе, на цивилизованной основе.

Еще один животрепещущий пример. Беларусь. Замечательная страна, на самом деле. Каждый раз, когда наши туда приезжают, а еще более, когда туда приезжают русские, у всех одно и то же впечатление, что это просто великий цивилизационный образец. Почему? Банальная причина – нормальные дороги и чистые обочины. У нас же – как в родном Крыму. У нас очень долго в Крыму выясняли, как правильно писать: «спасибо за чистые обочины» или «дякуємо за чисті узбіччя». Надпись перевешивали, зачеркивали, вандализировали, терроризмом там занимались. Все хорошо, но никто не подходил к тому, что это, на самом деле, чушь, вранье и провокация, потому что обочины там чистыми не были, наверное, примерно, со времен Кючук-Кайнарджийского мира. Они там, извините, загаженные, будем искренни. И благодарить не за что.

А в Беларуси просто подмели. Банально взяли и подмели. И уже поэтому, когда туда приезжает наш человек, наш человек говорит: елки-моталки – цивилизация. Наверное, Лукашенко – гениальный правитель. Как мало человеку нужно для счастья, на самом деле. Это как мало нужно человеку для того, чтобы ощущать себя в приличном месте! Для этого не нужно каких-то эпических достижений. Для этого не нужно пускать человека в космос каждые полтора месяца, для этого не нужно даже обеспечивать какой-то запредельный доход – подмети. Возьми подмети улицу, разметь велодорожку нормально, а не так как у нас на проспекте Бажана. Сделай так, чтобы просто пространство вокруг человека казалось организованным. И уже после этого человек почувствует, что он живет в приличном месте. После этого уже человек прочувствует, что надо вести себя прилично, включит, так называемую «теорию разбитых окон», когда если разбить в доме окно, то очень быстро под ним появится мусор, потом очень быстро под ним появится надпись матерного содержания, потом очень быстро под ним начнется гоп-стоп, использованные шприцы и тому подобное. Начнем с замены окон, начнем с малого. Начнем, в принципе, с изменений в самих себя, которые мы сами будем чувствовать. Когда мы научимся чувствовать эти изменения, мы научимся как-то требовательнее относиться и к правительству, в том числе. И тогда мы начнем создавать институции.

А теперь, наконец, мы подойдем к вопросу того, как у нас это все, на самом деле, меняется. У нас меняется, к счастью. У нас меняется очень медленно, у нас меняется исключительно эволюционным путем, и основной двигатель изменений – это банально тот факт, что мы не живем в закрытом шаре-вакууме, то, что к нам просачиваются какие-то идеи, какие-то концепции из того же самого цивилизованного мира, что люди у нас получают образование за рубежом, что люди у нас иногда ездят за рубеж и бьют себя разными частями тела по лбу с криками: елки-палки, так можно же нормально, и приезжают делать нормально у себя. Я не скажу, что здесь революции, на самом деле, и майданы – это большой рывок вперед, это скорее следствие рывка вперед. Каждый майдан, он не делает какое-то новое поколение, он подчеркивает, что уже выросло поколение, которое с этим, этим, этим настолько не готово мириться, что если что – может и кирпич в глаз, хотя это ужасно некрасиво. А если что – может и само пойти под пули, потому что вот к этому оно уже не готово. То есть это не причина, это – следствие, это не что-то формирует, а что-то, что подчеркивает, что уже сформировано, и пора, наверное, вводить новую систему условий, новую систему бытия. И, естественно, после него начинается реакция. Что нормально. Что, в принципе, вполне ожидаемо. Та же самая реакция была и в странах, которым удалось прорваться. Просто им было проще. Вот этот человек уже водил машину, эти страны уже обладали каким-то базисом ценностей, базисом понимания того, как они хотят, понимания от чего надо отказаться, готовности от этого отказаться, готовности порвать с какими-то старыми элементами, старыми традициями, готовностью не ворчать и тихо пробивать себе головой путь через эту стенку. И они успешно пробили. И мы рано или поздно пробьем.

Меня смущает исключительно то, что мы это делаем настолько медленно, что когда мы войдем в цивилизованный мир, если не сорвемся, если у нас не случится, чего я жутко боюсь, если у нас не случится какого-то большого реванша совков, того, что произошло в Грузии, того, что сейчас рискует произойти в Молдове. Вот если у нас не случится вот этой ремиссии, как это называется – я, к сожалению, боюсь запутаться в терминах, – и если опять нас не охватит вот этот угар, если не окажется, что все, что у нас было до этого времени – это один большой промежуток 1917-1918 годы, просто растянутые в нашем случае на 20 с гаком лет, тогда мы рано или поздно выползем. Но, когда мы выползем, то мы будем в большом конце. Мы выйдем в цивилизованный мир, но на такие его задворки, что догонять потом придется хорошо если не столетиями, поколениями – это точно.

В принципе, мы сейчас, если мы сейчас начнем отказываться от очень многого, и в экономическом плане, и в ценностном плане, и, если мы сейчас начнем нормально работать над нормальной страной, мы доживем до того, что наши внуки будут жить в нормальной среднеевропейской стране, но наши дети не будут, и это надо уже понять. Мы не будем, и это надо уже понять. Может быть, мы увидим, кто доживет до семидесяти, что его внук наконец-то живет нормально не в эмиграции. И это надо понимать, и надо понимать, что каждый раз, например, когда мы вбухиваем средства в тот же самый пенсионный фонд, раздутый пенсионный фонд, как бы нам не было жалко наших стариков, но надо понимать, что мы сейчас настоящим наших стариков приносим в жертву будущее наших детей. Что мы сейчас наших бабушек кормим нашими внуками, что если мы эти средства пускаем не в развитие, а в обеспечение этих самых социальных гарантий – это все, конечно, очень классно, мы будем жить чуть-чуть менее плохо, но наши внуки будут жить гарантированно хуже нас. Если мы этого не поймем, если мы не начнем из этого делать какие-то выводы, то так оно и произойдет. Если мы будем каждый раз кричать, что хочется именно сейчас пожить нормально, вот именно сейчас чтобы бабушки не помирали с голоду, будут помирать с голоду деточки.

Тут есть еще пенсионный скандал, это очень живой показатель потому что у нас изначально пенсионная система была запланирована так, что на одного пенсионера – 4 работающих, а не на одного пенсионера – один работающий. То есть тут чистая математика и демография. Как бы мы ни хотели, нельзя заставить одну и ту же яблоню плодоносить каждый день, нельзя заставить одного и того же работающего человека, который еще работает с низким КПД и с низким выторгом, нельзя заставить одного его кормить всех четырех пенсионеров, если он не Христос, и не умеет кормить их пятью хлебами. А поскольку мы еще недостаточно святы для того, чтобы творить пенсии из ничего, то, к сожалению, так выходит. Мы просто должны так или иначе сделать вывод, выбор между тем, либо мы кормим пенсионеров, по-хорошему, не за счет пенсионного фонда, а за счет их же внуков, и мы носим нашим пожилым родителям денежку, либо нам наши внуки денежку не будут носить, потому что денежки у них уже не будет вообще, и, соответственно, мы точно ничего не получим от них, а они, соответственно, тоже будут так же тихо загибаться, как сейчас загибаются те же несчастные бабушки и дедушки, только и всего. К сожалению, чудес тут не бывает, и иногда приходится делать очень жесткий выбор. Иногда приходится делать очень болезненный выбор всем.

Немножечко уйду в сторону, но очень хочется коснуться еще одной ценности, с которой у нас в обществе большие проблемы. У нас нет понимания того, что в современном мире ты должен постоянно искать возможности. У нас слишком многие хотят уйти в ракушку стабильности. Вот почему, особенно в партиях, настроенных на восточный электорат, стабильность так или иначе звучит. Человеку очень хочется, чтобы он каждый день ходил на работу. Эта работа была всегда. Эта работа была примерно одинаковой. Каждый раз приносил одну и ту же денежку. Эта денежка, пусть она будет небольшая, но она будет постоянная, и ему не приходилось ничего менять в сложившейся системе. То есть ему хочется стать элементом машины, которая будет вертеться вечно, элементом вечного двигателя.

Так сейчас не бывает. Так сейчас не бывает нигде. Попытка сделать так закончится тем, что ты будешь страдать. Проблема в том, что некоторым людям проще страдать, жаловаться, плакать и бунтовать, чем понимать, что просто больше не работает вот этот вот закон физики. Он работал в Советском Союзе некоторое время искусственно. Что ты не можешь, например, спускаться в один и тот же забой, потому что рано или поздно, во-первых, закончится уголь, во-вторых, автоматизация где-то в каком-нибудь Перу шагнет настолько, что им это станет дешевле, перуанский уголь станет дешевле и, банально, тебе придется либо получать меньше денег, либо тебе придется остаться без работы, либо менять квалификацию.

Менять квалификацию и искать работу – это величайшая психологическая травма для нашего человека. На самом деле, не только для нашего, это в принципе для любого нормального человека психическая травма. Но выигрывает то общество, где люди приходят к тому, что с этим можно справиться и ищут способы, как с этим справиться. Не обязательно даже уходят в бизнес, хотя это замечательно. Не обязательно уходить в самозанятость, хотя в последнее десятилетие для этого все больше и больше возможностей, а просто как-то переквалифицируются. Мне больно каждый раз смотреть, когда люди говорят, что вот, у меня на моей работе я не могу получать нормальные средства. Понятно, когда это говорит, с одной стороны, человек, который работает на какой-то очень социально-ответственной работе. Понятно, когда это говорит, например, учитель, которому, действительно, нужны дети и который работает именно для детей, это понятно. Понятно, когда это говорит человек, которому по возрасту сложно переквалифицироваться. Хотя, на самом деле, в принципе, сейчас и это тоже не очень актуально. Понятно, когда это говорит какой-то человек, который фельдшером проработал в селе 40 лет и куда он уже пойдет, не будет же он заниматься каким-нибудь дизайнерским фрилансом. Но когда это говорит человек, которому до 30, и у которого это низкооплачиваемая работа, какой-нибудь, извините, продажник. Когда это говорит человек, у которого это какой-то менеджерский офисный труд, говорит, что вот, я получаю копейки, а хочу нормально. Когда это говорит человек, который, не знаю, банально водит маршрутку, и при этом здоровый, красивый и не старый, ну меняй что-то. Ты же можешь переучиться, у тебя для этого – да, это будет сложно, да, это будет травматично, – но у тебя есть для этого возможность, у тебя есть возможность, приходя к той аналогии, научиться водить машину, у тебя есть возможность научиться, ну не знаю, от плитку класть до выучиться какой-то программистской дисциплине и уйти в тот же самый фриланс, выучить банальный дизайн, выучить языки. Но можно.

Да, сложно, да, неудобно, да болезненно, но это делают сейчас тысячи и сотни тысяч людей, потому что, на самом деле, хреновые стартовые позиции. Но я видел ребят из семей сельских алкоголиков, которые пробивались на такие вершины, что я им тихо завидую. И пробивались в довольно короткие сроки просто потому, что было желание что-то менять в собственной жизни. Если ты боишься менять собственную жизнь больше, чем ты боишься сидеть там, где ты сейчас сидишь, ну понятное дело, что ты ее не изменишь.

Конфликт. Если мы рассматриваем его ценностные характеристики, то это не украино-российский, а украино-советский конфликт. Я не могу сказать, что это конфликт украинского и российского мировоззрения. Хотя отчасти. Это намного больший конфликт украинского и советского мировоззрения, по поводу чего многие украинцы, соответственно, и, в принципе, носители украинских этнических характеристик, ну, там, родились в Украине, выросли в Украине, включая западную Украину, почему они сейчас сочувствуют той стороне и почему, наоборот, ряд россиян сочувствуют Украине? Потому что это конфликт украинского и советского. В первую очередь – советского. Потому что ценностная система персонажей, которых мы называем ватниками, она советская. Да, там есть персонажи, которые при этом как-то неровно дышат на какую-то имперскую Россию, причем какую-то идеализированную имиджем имперскую Россию. Там есть персонажи, которые неровно дышат в какую-то там еще сторону, вплоть до троцкизма, но так или иначе, основная масса, основные побуждающие факторы упираются в совок, в советские желания, в советские стремления, в ту же самую стабильность, в ту же самую мифологию, в те же самые ценностные системы, так или иначе. И тут получается, что, с одной стороны, это еще недосформировавшееся украинское общество, а с другой стороны, общество советское.

Вот недавно вышел календарь, календарь, на котором в дешевом фотошопе изобразили Путина в различных героических ипостасях. В одной из этих героических ипостасей товарищ Путин в образе почему-то лейтенанта (не знаю, почему так понизили НКВД) допрашивает избитого, окровавленного Саакашвили. Вот замечательный календарь, который демонстрирует всю разницу. Покажи его персонажам с одной и другой стороны и спроси, кто здесь положительный герой на этом конкретном изображении? Тут как-то особого люфта нет. Вот если положительный герой, неважно Путин или Саакашвили, а, простите, НКВДшник, склонившийся с наглой улыбочкой над окровавленным человеком, то, наверное, да, у тебя та система ценностей. Потому что понятно, что он над врагом, что он с этим врагом не миндальничает, что он из этого врага все выбьет, и не будет советскому народу угрозы от этого супостата. А с другой стороны, понятно, идет, что, простите, вот какое-то чмо над человеком нависло, кровавый сатрап выбивает что-то из человека, пытает и мучает. То есть тут, опять-таки, ценностные системы очень ярко проявлены. То есть да, это, безусловно, ценностный конфликт. Он, в первую очередь, проходит в информационном поле, психологическом срезе. И только, во вторую – в военном. Военное – это опять-таки, как и в случае с майданом – следствие. Война – это следствие этого постоянного идеологического конфликта. Это следствие того, что не велась никогда ни попытка привести идеологию к общему знаменателю, ни попытка как-то одной из этих идеологий справиться с другой. Достаточно тонкая, не грубая. То есть у нас, если с одной стороны идиоты стоят у руля, и с другой стороны идиоты стоят у руля – рано или поздно закончится мордобоем. Вот примерно так и получилось.