Виктор Пузанов о волонтерах и переменах к лучшему

Началось вообще с кофе, с чая для тех, кто стоит на Майдане. Потом — лекарства и перевязочные, потом — деньги, любая помощь. Я никогда не забуду, когда еще Майдан только начинался, я жил тогда за Лесной, за Броварами. И как-то рано утром я ехал домой, и напротив меня сидели два мужика. Такие закопченные все. Мужики такие, лет по 65, по 70. Видно, что всю ночь у костра провели. Какие у них были глаза! Они были готовы стоять за… Тогда еще совершенно было непонятно, еще не началось на Грушевского, было непонятно, чем все это закончится… Они ждали штурма каждую ночь, и каждую ночь, видимо, проводили там. Я с ними не поговорил. Вот это, наверное, были самые первые волонтеры. Вообще волонтерство — это же очень такое широкое понятие. Это не только те, кто собирает деньги, покупают что-то для армии и возят туда. Это вообще люди, вкладывающие свое время, душу, знание, любые ресурсы, которые могут быть у человека, вкладывающие в то, во что они верят. Волонтер, наверное, это определение «вкладывающий все, что у него есть или что-то из того, что у него есть, в то, во что он верит». Потом это все трансформировалось в агрессию, в войну. И у каждого из нас кто-то знакомые или знакомые знакомого, или родственник там воевал, и каждый из нас чувствовал, что этим ребятам там плохо и многого не хватает. Начали таскать туда. Потом появились волонтеры немножко другие, которые вкладывали свои знания. Ну вот я из таких. Я никогда не собирал деньги и никогда не возил на фронт, хотя и ездил с другими волонтерами, не раз был на линии разграничения еще до того, как ее так стали называть. Я — эксперт, так получилось, эксперт логистики, и когда в Министерстве обороны начали говорить о том, что вот нужно менять логистику, меня туда позвали сначала один раз, потом второй раз. Сначала при Гелетее, потом при Полтораке. Я вкладывал больше чем полгода массу своего времени, своих знаний в описание того, как это должно происходить. Но и этим тоже волонтерство не ограничивается. Например, компания, в которой я формально работал последний год, я получал какую-то зарплату, не очень большую, но, тем не менее, позволяла как-то жить, а они закрывали глаза на то, что я появляюсь в офисе раз в неделю для того, чтобы провести срочные встречи. Это тоже волонтеры. Но мне кажется, что абсолютно все общество было вовлечено в волонтерство.

Полтора года назад казалось, что мы можем все. Полтора года назад энтузиазм зашкаливал. Наверное, это идеализм, какой-то романтизм. Но вот когда мы только пришли в министерство нашей группой, командой, подобравшейся из людей, которых кто-то знал… Вот я с Давидом друг друга лет 15 уже знаем, а вот с Таней Рычковой, Юрой Бирюковым познакомились, когда в министерстве столкнулись. И у этой команды глаза горели, казалось, что мы можем все. Мы сбили лобби в парламенте, каждый из нас переговорил с пятью-шестью знакомыми депутатами, мы собирались менять любые законы, которые могут нам помешать. Мы сутками сидели в каких-то непонятных помещениях, писали уставы госпредприятий, рисовали схемы, структуры, как это должно быть для того, чтобы все функции нужные выполнялись. Нам казалось, что мы сможем все. Но потом постепенно жизнь внесла коррективы, дурацкое клише, дала по башке где-то. Оказалось, что многого нельзя. Оказалось, что многого нельзя быстро. Оказалось, что что-то может произойти через год, что-то через три и к чему-то нужно идти очень и очень постепенно. На самом деле, какая-то глубинная мотивация, глубинное состояние духа оно не изменилось. Я, например, по-прежнему считаю, что можно вообще все. Когда мне говорят про финансы, какие-то изменения, я просто смеюсь, потому что за последний год десяток точно проектов реализованных, когда просто есть человек или группа людей, которые хотят сделать, знают как, знают зачем, а деньги просто откуда-то появляются. То есть, там, я не знаю, не буду называть цифры, но буквально любые деньги обязательно появятся, если ты знаешь, что и зачем ты делаешь. Политическая воля на многие изменения, она может расходиться с нашим видением, но я отдаю себе отчет в том, что я, например, не политик. Я многих вещей могу не понимать и не знать. И то, что хорошо в бизнесе, ну я — бизнес-консультант, я прихожу, и я могу за полгода сделать совершенно новую компанию, совершенно другую, спокойно поменяв критически важную часть для начала изменений, для их необратимости, сотрудников, обучив остальных, изменив процессы, инвестировав, возможно, где-то в технологии, и получится совершенно новая компания, которая будет на порядок лучше той, которая была до моего прихода. Наверное, в государстве так нельзя. Государство — гораздо более сложный организм. Это то, что я лично для себя вынес и, наверное, поэтому изменения в ощущениях, в волонтерских ощущениях. Я уже не так горю, что нужно все было сделать еще вчера, но я абсолютно верю в то, что все будет сделано. Рано или поздно, так или иначе, тем или иным путем. Ведь вовсе не обязательно, чтобы оказался прав я. Обязательно — чтобы страна изменилась. То есть я стал немного спокойнее. Если одним словом охарактеризовать, что изменилось в ощущениях и настроениях — я стал спокойнее. Это хорошо, мне это нравится.

Делать работу волонтеров более профессиональной — это совершенно неправильно. Вернее как, можно пытаться это сделать, и это нельзя назвать неправильным, но чем отличается волонтер от госслужащего, например, или от офицера в том же Министерстве обороны? Волонтер сегодня здесь, а завтра ему надоело, он повернулся и ушел. И по-другому никак с волонтером не получится, ты не можешь его привязать, он волонтер, и этим все сказано. Как только он поступает на госслужбу либо в армию призывается, он перестает быть волонтером. С другой стороны, ты знаешь, у меня очень давние убеждения, но я много проработал в бизнесе, я уже говорил сегодня, что любой подвиг — а волонтерство, по большому счету, подвиг, когда человек берет и год своей жизни отдает ни за что, он не получает за это ничего, кроме какого-то морального удовлетворения, это, конечно, тоже что-то, но сейчас не об этом. Это — подвиг. Так вот, любой подвиг — это результат чьей-то некомпетентности, подвигов быть не должно, и волонтеров рано или поздно тоже не должно быть. Волонтерами могут быть студенты, которые приходят в волонтерство какое-то специфическое для того, чтоб набраться практического опыта. Вот это я понимаю. Волонтеры на разовое мероприятие, там, Евро-2012 у нас было, была масса волонтеров — мальчиков, девочек, которые ходили, помогали студентам. Они это делали для того, чтобы получить языковую практику, для того, чтобы еще какие-то интересные связи, знакомства, кто-то там потом поехал в гости туда. То есть вот такое волонтерство я понимаю. А когда человек отдает год-два-три своей жизни государству, и даже не дублируя функции, которые должно делать государство, а подменяя собой, своим временем, трудом функции государства — это неправильно. Мы оказались в такой критической ситуации, когда общество подхватило то, чего не делало государство. Рано или поздно эта критическая ситуация должна закончиться. Поэтому тот же Давид, он подумал на эту тему, он очень много вложил в государство на международном уровне, на очень высоком уровне, очень много, действительно, сделал, и когда его спрашивают «как долго ты будешь этим заниматься?», он говорит: когда на востоке месяц ни один человек не погибнет, тогда я просто уйду обратно в свой бизнес и перестану этим заниматься. Каждый для себя какие-то рамки устанавливает, какие-то вехи ставит, планы строит. Я пока не строил. Я пока продолжаю пытаться что-то делать, но рано или поздно, я отдаю себе отчет, что рано или поздно это должно сойти на нет.

Система, которая сопротивляется изо всех сил. Какие-то конкретные примеры привести сложно, потому, что те, кто сопротивляется, они же сопротивляются тихо. Они не выходят на подиум и говорят: а вот сейчас мы вам помешаем. Поэтому припомнить какие-то такие моменты… ну да, были какие-то очень глубокие разочарования, когда мы, например, за неделю, хотя надо было за три дня, написать устав государственного предприятия, которое должно было подменить департамент обеспечения Министерства обороны. За три дня мы не успели, хотя сидели днями и ночами. Написали за неделю, потому, что министр сказал: заносите, я подпишу. Мы его написали и передали человеку, который должен был занести министру, человек, который внутри нашего десанта, наверное, потому что все уставшие были и поехали по домам спать, а ты — отнесешь. ОК. А потом, на следующий день мы узнаем, что человек вместо того, чтобы отнести на подпись, собрал совещание из трех или четырех департаментов министерства и сказал: пишите свои замечания. И они написали на 12 или 13 страниц замечаний. Понятно, что эти департаменты при условии подписания этого устава и утверждении этого государственного предприятия будут не нужны. Ну как они могут взять и с этим согласиться? Вот это было совершенно конкретное разочарование. А вообще разочарование постоянно… ну не разочарование, а ощущающееся постоянно сопротивление системы — тихо-тихо исподтишка сопротивляется, старается свести на нет твои усилия. Без резких движений, просто чтобы у тебя ноги начали вязнуть в песке. Вот это всегда ощущалось, да.

Общество, оно ведь очень простое. Общество стремится к черно-белому спектру. Кто-то говорит: все прекрасно. Кто-то говорит: все очень плохо. Но на самом-то деле черно-белого мира не существует. И если взять в этом спектре между черным и белым посмотреть, что происходит, есть масса людей, которые выдергивают всякие мелкие-мелкие происходящие вещи, которые незаметны, которые для информагентств не являются громкими инфоповодами, и поэтому они их не кричат. Но каждый день кого-то арестовывают из коррупционеров. Каждый день арестовывают членов организованной преступной группировки Министерства внутренних дел за взятки, за еще что-то, за подброшенные наркотики. Посмотри, что с полицией происходит? Ведь этот план аваковский, он, наверное, просто не мог по-другому взять и поменять МВД. Что, оставить страну вообще без силовиков? Невозможно. Даже на неделю, не говоря уже, там, на месяц или на полгода. Поэтому он сначала построил рядом параллельную структуру, и постепенно сейчас заменяет везде. Я так думаю, что где-то к весне, к маю-июню следующего года МВД будет просто трансформировано полностью. Сначала патрульная, потом следственные органы и так далее. Просто эту структуру полностью оздоровят. Вот такое происходит в очень многих министерствах. Когда мы встречаемся с разными людьми из правительства и разговариваем, наш блогерский клуб, как правило, каждому из них мы задаем вопросы. Надо сказать, что встречаемся мы только с теми, кто действительно реально хочет что-то изменить. Поэтому люди специфические, то есть это не те, кто сидит и хочет как-то за свое место удержаться. Так вот, каждому из этих работающих министров мы задаем вопрос: вот, завтра, допустим, Кабмин — в отставку, кого бы из сегодняшних министров вы бы оставили? Они все называют 6-8 фамилий. Одних и тех же. То есть это люди, которые реально что-то делают. И вот в этих министерствах действительно что-то происходит. У многих из них проблемы просто с паблик рилейшнз, и они просто не выносят происходящее наружу. Но если есть желание, все это можно увидеть, и тогда получается, что белого-то гораздо больше, чем черного. Да, людям хочется все вчера. Кажется, Майдан — полтора года уже прошло, почему поменялось так мало? Но даже так мало кто формулирует. Обычно говорят: почему ничего не поменялось? Поменялось уже, на самом деле, очень много.

Допустим, я использую манипулятивный прием — «ты же не можешь не понимать». Представь, что моя фамилия Тимошенко, и у меня коса здесь. «Ви же не можете не розуміти, що…» И ты уже, как бы, даже соглашаешься, несмотря на то, что она там дальше произнесет. Так вот, ты же понимаешь, что за месяц изменить государство невозможно. То, что у нас формировалось, начиная, с 1900-х, наверное, там, 18-19-го года — вырезали нашу шляхту, наше дворянство, убивали самых трудолюбивых, оставляли только… Конечно, общество гибкое, оно стремится к самовосстановлению, и через поколение, через два, через три опять набирается пул активных граждан обязательно, но всегда на это нужно время. Так нас еще и последние 23 года приучали только давать взятки и решать вопросы. И этим вирусом заражено 90 процентов общества. Да, наверно, 99. Ну, правда, часть какая-то из этих зараженных, она не хочет так жить, она хочет жить по-другому. Но это сложно. Так я это о том, что за день, за месяц и даже за год сейчас это изменить нереально. Все происходит, наверное, так, как оно должно происходить, в том самом темпе необходимом. Вот Абромавичус сейчас собрал юристов, человек 40 там сидит, и они работают над законодательством. Он уже собирается в конце сентября, как он нам говорил при встрече несколько недель назад, запускать эту регуляционную гильотину назад, то есть регулирующие акты резать десятками. Для того, чтобы это запустить, нужно подготовить платформу, основание, базис, в том числе и законодательный. А эта работа, даже если ты привлечешь 100 человек… дурацкий пример: 9 женщин не могут родить ребенка за месяц. Вот примерно такая же ситуация в очень многих вещах. Абромавичус работает. Ты знаешь, мне очень понравилось то, что нам рассказали о работе внутри Министерства инфраструктуры, об их планах по реформированию «Укрзалізниці» и «Укрпочты». Причем мы поговорили, такие вопросы звучали… Нет, конкуренция — это прекрасно, но так вот, если подумать, что вообще в этой стране делает «Нова пошта», у которой сейчас полторы-две тысячи отделений? Ребята работают прекрасно. Я не наезжаю на них, вот честно. Я сам с удовольствием пользуюсь их услугами. Но вот так если подумать, около ста тысяч отделений «Укрпочты» и пара тысяч отделений «Новой почты». И «Новая почта» практически взяла на себя весь грузопоток мелких посылок, бандеролей. Ну как так получилось? Только из-за невозможности конкурировать, то есть имея такого гиганта, практически монополиста, еще лет пять назад на рынке вот этих пересылок взять и запустить вот так конкурентов. Как это? Это просто отсутствие менджмента в «Укрпочте». Через неделю я увидел, что они объявили открытый конкурс на руководителя «Укрпошты». А ты говоришь, ничего не меняется.