Соня Сотник о переселенцах, музыке на войне и волонтерстве.

20 лет я работаю на радио, и это единственное место, где мне до сих пор платят зарплату, на все остальное, чем я занимаюсь, я активно трачу свою зарплату. Благодаря работе на радио у меня получается делать что-то еще, чему я очень благодарна. Основное место работы это – радио и «Голос», поскольку Боженька наградил, то соответственно, я пытаюсь использовать, где это только возможно.

Волонтер – это очень громкое слово, я скорее всего, просто медийный человек, который известен в определенных кругах, и мне гораздо проще, наверное, через меня гораздо проще обращаться к аудитории, что используют мои друзья. Исключительно друзья и люди, которым я доверяю бесконечно, потому что мне нужно четко быть уверенной, что если я что-то озвучиваю, я смогу отчитаться за каждое действие, за каждую копейку, за каждую предоставленную возможность и так далее. Это для меня очень важно, я щепетильный человек в этом вопросе. Первая такая инициатива, которая возникла сразу после того, как отобрали Крым – это большой центр помощи переселенцам на улице Фроловской. Это была общественная инициатива, это такое серьезное подспорье государству, масштаб которого государство до сих пор не поняло. Иногда этот центр заменяет функции государства и разруливает очень серьезные вопросы, потому что когда поток переселенцев был огромен, мы должны вспомнить лето 2014 года, когда люди бежали с детьми в одних шлепанцах и в халатах из-под обстрелов. Бежать им было некуда, потому что государство было не готово предоставить ни материальную помощь, ни моральную помощь, ни жилье, ни элементарные продукты. Тогда киевляне, мои друзья еще с Майдана, сделали этот центр и как-то моментально пытались реагировать. Работали тогда сутками. Слава Богу, на сегодняшний момент поток беженцев прекратился. Они сделали такую очень хорошую структуру, они три месяца поддерживали, за три месяца человек, если он адекватен, должен был найти работу и каким-то образом уже становиться на ноги. Единственное, что сейчас продолжает быть очень серьезной насущной проблемой – это медицинские потребности, потому что пенсионеры, многодетные семьи и в мирное время не могли себя сильно обеспечивать. Сейчас они лишены, вы, наверное, знаете ситуацию, что там около полугода они были лишены субсидий и пенсий, не получали социальные выплаты, переселенческие, так называемые. А те люди, которые требуют ежедневного медицинского ухода, медицинского вмешательства – это, конечно, катастрофа, они сразу были поставлены на грань вымирания. Поэтому сейчас Фроловская собирает исключительно на медицинские потребности. Поскольку я связана с музыкой, то я обратилась к своим друзьям-музыкантам, есть такой формат, очень симпатичный, мы все через него проходили в детстве, в юности, все музыканты перед тем, как становиться большими артистами, становиться на большие сцены, они играли на шапку так называемую. Вы это видели в переходах, на улицах, когда ставится шапка, все веселятся, и люди адекватно оценивают их творчество, бросают какие-то копейки. Куда они их тратили в то время, это понятно – это либо проезд в другой город, либо это пиво, вино, женщины, музыка, патефон, балдеж. Сейчас мы предложили музыкантам играть на шапку прямо в волонтерском центре на Фроловской, мы это делаем регулярно, когда погода позволяет, и основное условие – это чтобы был свой аппарат, свой звук и, самое главное, своя публика, которая придет в этот день с деньгами и, естественно, пожертвует. Удавалось собирать и 20 тысяч за пару часов, и 40 тысяч. В общем, где-то за год этих концертов мы собрали около 200 тысяч, плюс-минус. Это все на медицинские потребности.

Слава Богу, в украинском шоу-бизнесе много адекватных людей, много адекватных артистов. Вопрос в том, не всегда совпадают графики с нашими возможностями. Тем более, что мы планируем часто из-за погодных условий неделя через неделю, не все могут вписаться, но, по крайней мере, отказов или срывов концертов никогда не было. Причем, если мы четко знаем, уверены в этом персонаже, то он, конечно, никогда не отказывается и чувствует ответственность перед этим. Поэтому в данном случае у меня проблем нет. Но, во-первых, я не предлагаю тем, кто точно может отказаться, поэтому у меня нет разочарования в этом отношении. И когда мы кидаем клич, то все говорят: «Я готов».

Мы собираемся день в день на одном месте, и в это время те, кто не смогли прийти по какой-то причине, видят, что происходит какое-то движение, они видят номер карточки и еще параллельно то, что мы не достаем из шапки, еще минимум 10 тысяч падает на счет. Это всегда очень приятно.

Во время Майдана, когда было какое-то невероятное количество медикаментов, они были сосредоточены в разных местах и очень часто, когда уже началась серьезная госпитализация, и много активистов попадало в больницы, нужно было срочно доставать медикаменты. Они были, но где они были – вот это было проблемой. Система учета медикаментов легла в основу этого центра на Фроловской, вообще, что возможно поставить компьютер, что нужно выдавать номерочки людям, что нужно регистрировать людей. Это какая-то система волонтерская, которая возникла, и которая очень эффективной оказалась. Это Арсений Фингер, это Леся Литвинова, это Оксана Сухорукова, это Лена Лебедь, которая занимается гуманитарными вопросами. Это ребята, которые объединились, которые на Майдане были вместе, которые свою энергию и понимание процесса, как это все структурировать, они перенесли на Фроловскую. Это они, просто мы дружим давно, еще до Майдана, во время Майдана, естественно, и это люди, которым я бесконечно доверяю, поэтому я всегда была с ними.

Очень часто меняются министры. Как только ты налаживаешь какую-то систему с одним человеком и сотрудничество, так тут меняется политическая ситуация, картина и нужно уже налаживать с кем-то другим. Есть какие-то тупики, двери, в которые упираются ежедневно, это связано, например, с гуманитарными грузами, которые невозможно растоможивать, это связано и с медикаментами, и с автомобилями. Я помню, как все волонтеры в один момент оказались вне закона. От начала до конца, потому что перевозились грузы, а это нужно было срочно, нужно было для АТО, конечно, с помощью каких-то упрощенных схем, но потом, конечно, можно копнуть хорошо и всех посадить в тюрьму, это очень серьезный вопрос. Поэтому тут надо разбираться и серьезно работать в этом направлении, как легализовать работу. С одной стороны, понятно стремление государства привести все к какому-то общему знаменателю и сделать все это прозрачным и легальным, с другой стороны, в условиях войны не всегда это возможно. Ускорять какие-то процессы и упрощать какие-то схемы – они говорят: «А, так этими схемами будут пользоваться нечистые на руку люди», а волонтеры говорят: «А что же нам делать, у нас реальная проблема, помогите нам, вы же нас знаете, мы же зарегистрированы, мы же уже зарекомендовали как-то себя». Поэтому да, эти вопросы есть, они очень тяжело, очень с большим скрипом решаются. Все достаточно просто, мы же не говорим «беженцы», мы же говорим слово «переселенцы», мы же говорим «перемещенные лица», мы же стесняемся говорить слово «гражданин Украины», а это граждане Украины, прежде всего, которые попали в беду. Мало того, я скажу даже больше, мы забываем об этой проблеме, доходя до первой станции метро, после Фроловской. Мы забываем о том, что у нас война, мы забываем о том, что ежедневно страдают гражданские, об этом забывать нельзя. Просто каждый раз, представляя себе, что ты потеряешь дом, вот внезапно, потеряешь дом, ты вынужден, не желая совершенно этого, куда-то перемещаться, куда-то переселяться и начинать все сначала, всю свою жизнь, это тяжело. Это тяжело, даже будучи совершенно здоровым человеком, я уже молчу, что если вдруг кто-то болен.

Весна 2014 года, тогда еще только-только Крым загорелся, и на границу, на Чонгар, бросили совершенно неподготовленных ребят, военные части и наши друзья, это был тогда Автомайдан, сказали: «Мы поедем туда». Поехали с ними, потому что понятно, что мы привезем какие-то элементарные продукты, мы привезем спальники, но самое главное, что они обескуражены. Они не понимают, что им делать дальше, они стоят буквально за сотню метров. Тогда, когда мы поехали впервые, мы еще не думали, что будет война, естественно. Мы думали, что все быстро закончится, все разрулится, все будет хорошо, что Крым вернется. Мы тогда бодро и весело отыграли в нескольких военных частях. Еще была история с керченскими морпехами, которые только-только вышли оттуда, из Крыма, которые передавали аппаратуру. Может, вы помните историю, когда керченские морпехи играли концерт в заблокированной части, они играли «Океан Эльзы» очень громко, у них не было аппаратуры, она на чем-то, на консервных банках буквально. Мы быстро со слушателями Radio ROKS собрали аппаратуру, комбики, гитары, все это полностью запаковали, по-моему, последним каким-то автобусом, который уходил в Крым, еще легально, мы это все передали. Мы все это увидели – эти палатки, это звездное небо через дыры в палатках – не доставали со складов тогда почему-то хорошие палатки, ребята спали на поддонах в спальных мешках, было холодно, это был апрель, еще земля была холодная, все уже немножко простуженные были. И с тех пор мы ездим регулярно, опять-таки, только с теми волонтерами, которых мы знаем, которым мы доверяем. Это регулярные выезды на ноль. Понятно, что никто из военных не пустит нас в мясорубку, только если там более или менее спокойно. Но, тем не менее, это Попасная, это Авдеевка сейчас, тогда это были другие точки и, конечно же, это Славянск и Краматорск, потому что это очень важные города. Потому что это города, которые пережили оккупацию, это города, которые нужно возвращать не только географически, но и внутренне. Нужно максимально заботиться о тех людях, которые это пережили, потому что быть патриотом в Киеве очень круто и очень безопасно. Быть патриотом, когда у тебя на улице разгуливает Гиркин, когда тебя могут посадить в багажник и вывезти, и никто тебя не узнает или перебить тебе ноги, просто проходя мимо – это немножко другой вопрос. Этих ребят нужно поддерживать, они очень многое сделали для города, и сейчас очень много делают, и мы с удовольствием с ними общаемся, и с удовольствием всегда по первому зову приезжаем. Это было как раз, когда отключили вещание, взорвали на вышке, это же было на горе Карачун, взорвали на вышке нашу антенну, и мы пообещали, что как только восстановят вещание ROKS в Краматорске и Славянске, мы вернемся с концертом. И когда восстановили вещание ROKS, тут же нам написали и сказали: «Вы же обещали, и где вы?» Мы поехали туда и нам помогли сделать большой хороший концерт на площади – это было очень здорово. Было очень холодно, но было хорошо.

В городах, оккупированных на сегодняшний момент, находились вышки, на которых стояли передатчики не только наших радиостанций, но и всех радиостанций Украины. На сегодняшний момент эти передатчики находятся там же и на них нелегально вещают местные вещатели. В частности в городе Донецке, я думаю, что и в Луганске, на нашем передатчике бодро, свесив ноги, вещает некая радиостанция под названием «Новороссия ROKS». Был потрясающий случай, когда одна девушка, которая была нашей слушательницей, она позвонила мне и говорит: «Соня, я так рада», я говорю: «Что случилось?», – «Я так рада, я наконец-то работаю на радио». И я понимаю, что она работает на этой радиостанции, и я говорю: «И ты звонишь мне сообщить о том, что ты работаешь на…». Вот что меня удивило, она даже не понимает сути проблемы, она в таком личном счастье работает на радио, она даже не понимает сути проблемы. Это так. Это тоже больно, но, тем не менее, так и есть.