Серж Марко об освещении АТО в украинских медиа

С началом войны у нас сложилась не совсем правильная ситуация. Война – это в том числе и идеология, это какая-то пропаганда, это какая-то направленность на что-то. У нас этого не было изначально и, что самое интересное, у нас это не появилось и за два года. У нас не появилось какой-то информационной стратегии, каких-то информационных механизмов, просто этот объем работы, который во время войны очень важен, просто был дан на откуп коммерческим структурам. Разным коммерческим СМИ, лидерам мнений, блогерам и прочим. Не надо удивляться, что это все превратилось в бардак. В итоге, уже прошло два года, у нас нет контроля информации, у нас нет ответственности за предоставление неправдивой информации, у нас, на самом деле, все там очень плохо. Я видел как там работают журналисты всяких коммерческих изданий, не хотелось бы называть эти коммерческие издания, но там, на передовой, видишь достаточно странную ситуацию. Я видел, как журналисты, например, подходят к каким-то ребятам из роты охраны, я уже не помню, что они там охраняют, на околицах Авдеевки и берут у них, при мне записывают получасовое интервью о том, как здесь ведутся боевые действия. Стоят три срочника, они охраняют, не знаю, безумно важный какой-то спутниковый центр, что они там могут знать? С ними абсолютно серьезно, записывают интервью, после чего люди садятся в автобус и уезжают. Что это было? Что они им нарассказывали? Пообщаются ли они с их командиром, спросят, действительно ли это правда, нет ли здесь искажений. Я больше чем уверен, что этого не делается.

У военных очень большое недоверие к журналистам, и спустя два года это недовериерастет. Если мы посмотрим, например, на 2015 год, мы увидим, что очень много журналистов было чуть ли не везде, то сейчас, на 2016 год, ситуация меняется. Журналистов начинают просто не пускать в точку, в которой боевые действия. Это не связано с тем, что Генштаб или кто-то делает какие-то ограничения, это связано с тем, что военные уже сами перестали доверять. Ни какому командиру батальона не улыбается из-за неправильной подачу информации отхватить от вышестоящего командования, потому что это произошло на его участке, либо распространить дезинформацию со своего участка. Поэтому идет по абсолютно нормальному военному принципу «Не положено». Все, журналисты туда не попадают.

Почему не делается по-другому, вот я был в Министерстве обороны, я видел их отдел пропаганды, да у нас в Министерстве обороны есть отдел пропаганды. У нас там есть еще страшные отделы, информационного чего-то там, мне называли, я не запомнил. Вот название страшное, а работы нет. Министерство обороны не может сделать сайт, элементарно сделать понятный всем сайт, который что-то как-то информирует. Сайт, на котором были бы, допустим, какие-то форумы, на которых могли регистрироваться реальные военнослужащие, на котором был бы обмен мнений, на котором была бы какая-то площадка. Это можно сделать, это не так дорого, но нет мотивации. Когда мне рассказывают о том, что у Муженко есть какая-то фабрика троллей, ботов мне просто хочется взять этих людей привести в Министерство обороны. Если бы люди пришли туда и посмотрели – как эти люди могут сделать фабрику ботов? Это выше их понимания, там совок до сих пор. Если в определенные направления пошли волонтер – вещевое обеспечение, еще куда-то, там оно как-то сдвинулось. У нас в Министерстве обороны появились электронные площадки, на которых проводятся тендеры по закупкам, вводятся другие механизмы, но в информационной составляющей как был совок, так он там и остался. Я вам больше скажу, они это признают, ты общаешься с людьми, они говорят «Да, мы знаем, что у нас все плохо, мы не можем ничего изменить, у нас нет механизмов, денег, кадров. Просто нет». И вот так у нас два года. Поэтому то, что сейчас происходит, это абсолютно логично, абсолютно естественно и очень-очень грустно. Недавно Лещенко возмущался, что хотят ввести наказание, закон какой-то, который ограничивает свободу слова или как он там говорил. Я не вижу никаких причин, чтобы не ввести за неправдиво подаваемую информацию с полей какое-то наказание. Это нонсенс – мы воюющая страна, у нас можно ляпать с передовой все что угодно от солдата и до журналиста, который приехал, ляпнул – всем по барабану. Максимум, что он получит – это какие-то возмущенные комментарии от бойцов у себя в фейсбуке. Все. Солдат если ляпнет, то придет командир, даст ему три оплеухи и поставит на две недели в наряд, там как-то еще более или менее понятно, а здесь в принципе бесконтрольно. Ни для кого не секрет, что когда было Дебальцево, когда 28 бригада была на некоторых позициях, откровенно деструктивные информационные потоки, потому что звонили после наших публикаций про Дебальцево, звонили просто на опорники бойцам и говорили, что у них там все плохо, родители, жены. А еще к ним приходят эсэмэски: «Украинский солдат, все твои погибли, сдавайся», плюс еще какие-то методы информационного воздействия – и мы хотим, чтоб у нас армия хорошо воевала при этом. Очень-очень глупо на самом деле. У нас информационной политики, к сожалению нет.

Я крайне негативно отношусь к Стецю, и в принципе этого никогда не скрывал, я понимаю, что они очень ограничены в средствах, но когда ты ограничен в средствах, ты можешь сделать какой-то мизер и сказать «Я сделал вот это хорошо. Я сделал только это, потому что у меня было вот столько денег, и вот на них я сделал это». Виден хоть какой-то результат. Мы сказали «Окей, вот у вас есть министерство, есть четыре миллиона гривен, которые на него выдали, больше ничего нет, покажи, на что ты четыре миллиона гривен потратил», но даже этого нет. Я был на передаче, я спросил его зама, почему у нас только три фильма за всю войну. Это «Дебальцево», «Рейд», «Иловайск». У нас в принципе, наверное, все плохо. У нас фильм «Добровольці Божої чоти», про Донецкий аэропорт. По поводу Донецкого аэропорта у нас самый лучший фильм, самый правдивый, который снят, это «Добровольці Божої чоти» и «Три дня в аэропорту». Абсолютно это откровенно признаю. Сам фильм «Аэропорт» он не плохой, но он не передает ни атмосферу, ни чего. Как в этом всем государство собирается бороться за умы своего народа, я не знаю. Государство видит, что в умах народа бардак и все равно ничего не делает. Сколько стоит эта информационная борьба, наверное, не таких больших денег, как, например, другие процессы, которые у нас происходят наверху, но почему-то государство в этом не заинтересованно. Я вижу в этом саботаж.

Государство – это прежде всего система, я везде стараюсь не критиковать людей, не говорить, что давайте поменяем не патриота на патриота, давайте разберемся, кто может, что сделать на этом месте. Но у нас почему-то нет структуры, которая должна вести какую-то информационную борьбу. Если система этим не занимается, значит, эта система себя дискредитирует, значит, кто-то там, чем-то не занимается, не работает, проедает деньги вот и все. Это подрывает эффективность ведения войны, но этим никто не занимается.

Есть определенный ряд законов, который можно принять, есть определенное количество денег, разработаны определенные проекты: ввести ответственность, сделать какое-то волонтерское информационное движение. У меня была идея когда-то, воспользовавшись полевой почтой, которая ездит везде и определенными людьми при очень небольшом финансировании, чтобы просто катались люди, которые при наличии определенного допуска, вот их там два десятка человек. Они могли в течение часа быть в любой точке, идет бой, они туда приезжают, включают камеру и говорят «Я здесь». Здесь все нормально или все не нормально. На это же не надо много денег, но как бы нет такого проекта.

Сделать элементарно радио, радио на оккупированной территории. Это тоже не самые большие деньги. У нас сейчас в Авдеевке и других населенных пунктах линии соприкосновения радио и телевидение, по сути, российское и сепаратистское. Я езжу туда, слушаю – оно там не особо от нашего отличается. Они говорят все тоже самое, что и у нас: власть неэффективна, перевыборы премьера Гройсмана, Парубий – спикер, Юлия Тимошенко объявила импичмент, Олег Ляшко там то-то, а потом раз и Захарченко сказал, что сколько кровати в борделе не переставляй, все равно он останется борделем, что Украина загибается, дальше поехали. Я их слушаю, я ими восхищаюсь, вот серьезно восхищаюсь. Причем это все с шуточками, не ниже пояса, как у нас, с шутками с юмором, корректненько и вот так 24 часа в сутки, песенки, все остальное. Это слушает солдат, едет на своем волонтерском автомобиле – у него радио включено, он это слушает.