Олег Котенко: “Если информация о пленном попала в прессу – он будет жить”

Изначально никто не думал, что кто-то когда-то будет заниматься обменом заложников, военнопленных, потому что никто не думал, что будет война. Она для меня начиналась еще с Майдана, я активный участник Евромайдана. Потом эта война перебросилась в мою Донецкую область, где я был участником и организатором против путинских собраний, которые на тот момент там собирались, которые организовывали «Украинский выбор» – коммунисты, сепаратистско настроенные движения. Когда был захвачен Славянск, я житель города Славянска, поэтому для меня было небезразлично, что будет с моим городом и моими людьми, которые остались внутри оккупированной территории. Уже на тот момент начали появляться заложники. Если мы помним, это было и ОБСЕ, там больше десяти человек было захвачено. Среди захваченных в городе были и мои соратники, которые помогали мне в сборе информации о происходящем непосредственно в городе Славянске. Тогда стал вопрос, каким образом нужно вытаскивать людей, и тогда пошли первые переговоры с так называемыми сепаратистами, ополченцами, как они себя называли. Результаты были иногда положительные, иногда нет. Но самым главным своим достижением и началом создания центра мы считаем конец июля 2014 года.

Ко мне обратились мои товарищи из города Черкассы о том, что их родственники попали в плен под Степановкой Донецкой области. Нужно было разыскать этих людей и попытаться их освободить. Это было два человека из 72 бригады. Через свои каналы, через криминальных элементов мы начали искать людей, и мы их отыскали. Отыскали в Снежном, и после этого началось ведение переговоров. Естественно, никто не имел особого опыта занятия этим вопросом, поэтому мы придумывали все, мы не придумывали велосипед, а думали, как же это мы сделаем. Так как я еще и участник Кавказских событий, я помню, как это было при Первой чеченской войне, там матерям выдавали детей. Если мать приезжала, то боевики передавали в руки матерей их детей, и мы попытались играть на этой схеме и она, как ни странно, сработала. Мы забрали матерей этих двоих солдат, привезли в город Славянск, путем переговоров договорились о времени и месте, когда их будут освобождать. Матери вместе с таксистом из города Славянска сели, пересекли линию разграничения и попали в город Снежное. Сутки шли уже не переговоры, а моменты выдачи документов на их освобождение, все равно нам удалось их забрать через матерей, но там еще история продолжалась, машина поломалась на серой территории, нам пришлось их вывозить. Это была целая спецоперация. Это стало созданием нашего центра.

Естественно, очень сложно вести переговоры самостоятельно, тем более для тех, с кем я веду переговоры,я являюсь врагом. Потому что все прекрасно знали, что будучи советником главы РНБО Парубия, я пытался в Донецкой области до начала всех событий навести порядок, убрать эти сепаратистские настроения, и я был для них, естественно, врагом. Для этого мне понадобились люди, которые умеют разговаривать, психологически устойчивы ко всем тем обидам, которые будут наноситься с той стороны. Поэтому был приглашен товарищ из города Одессы, зовут его Слава, не буду называть пока его фамилии, который вступил сразу в переговорный процесс. После этого появился Олег из Днепра, он тоже стал переговорщиком. Потом был Николай из Херсона. Это те люди, которые умели разговаривать и самое главное, что некоторые из них могли пересекать линию разграничения и попадать на ту сторону. Вот таким образом начал создаваться наш центр.

Осенью 2014 года, была создана так называемая Минская группа, которая вела переговоры в Минске, и в эту группу вошли одиозные личности, и одна из них – это Виктор Медведчук, лидер «Украинского выбора» – организации, которая начинала войну у нас на Донбассе, я не понял сначала действия нашего правительства. Единственное, на что я уповал в тот момент, что это будет помощь, ведь в любом случае Медведчук непосредственно связан с Путиным, а Путин начал войну и имеет влияние на ДНР и ЛНР, для того чтобы можно было освободить наших людей. Мы изначально подумали, что, может быть, это было бы хорошо. Но когда мы поняли, что этот процесс пытаются монополизировать, непосредственно тем же самым Медведчуком: мы говорим Медведчук – подразумеваем Путин, мы говорим Путин – подразумеваем Москва. Поэтому риторика моя будет немножко меняться. Когда мы поняли, что хотят выдавить все волонтерские организации, которые пытаются этим вопросом заниматься, либо под себя подмять для того, чтобы можно было в какой-то момент им указать их место – лежать, скакать, бегать или вообще ничего не делать. Тогда сразу пошел раздел на про-украинское и про-российское движение по освобождению. Наша задача не была воевать с кем-то, мы не хотели ни с кем воевать. Мы реально понимали и радовались каждому освобождению. Освобождает Медведчук или кто-то другой, там у нас появился Рубан Владимир, который якобы тоже освобождал ребят. Мы радовались каждому освобожденному человеку, не важно, кто его освободил. Но настал такой момент, когда действительно со стороны Медведчука создалось определенное серьезное давление, чтобы волонтерских организаций просто не существовало, их нужно было либо под себя подмять, либо просто уничтожить.

На данный период времени то, что начиналось в 2014 году, достигнуто. Большая часть волонтеров, которые этим вопросом занималась, не в курсе всех вопросов, которые происходят там. Наверное, единственная про-украински настроенная организация, которая занимается поиском и обменом военнопленных – это группа «Патриот». Мы также чувствуем давление со стороны про-российских сил там, где только возможно. Против многих из наших людей уже возбуждены уголовные дела по надуманным, естественно, фактам. Мы с этим боремся, не пытаемся говорить, что «ура-патриотизм. Напали на патриота», да, нам сложно с этим справляться. Мы реально понимаем, что без поддержки государства нам эти сложные вопросы не решить, но мы уже не можем этим не заниматься, хотя бы просто потому, что мы матерям пропавших без вести и пленным пообещали, что мы будем заниматься этим до последнего возвращенного нашего солдата.

Что происходит на данный период времени? Сейчас Минская группа работает по-официальному, это так называемые официальные обмены. Но непосредственно наша группа занимается неофициальными обменами. Это не обмены, а возвращение из плена наших солдат. Если мы в месяц возвращаем одного-двух человек – это считается большой победой. Это не проходит громко, об этом никто не знает – в этом и суть нашей работы.

Есть две стороны монеты: если не говорить об этом человеке, о нем никто никогда не узнает, а если его завтра расстреляют, то никто не будет знать, что он вообще существовал. Если уже он попал в прессу, то это гарантия его жизни, он будет жив. Действительно, цена повышается. Цена повышается не потому, что это какой-то серьезный человек. Допустим, мы сейчас будем говорить о “киборге”, который до сих пор находится в плену, Тарас Колодий, он в рядовой, он молодой парень. Ему сделали цену путем раскрутки в прессе и поэтому как только они хотят его обменять, та сторона – это не ДНР, ЛНР потому что они абсолютно не влияют на эти обменные процессы, это Москва. Москва, естественно, составила свой список, и за людей из этого списка она торгуется точно так же, как торговалась за Надежду Савченко. Это получаются такие же политические заложники, но на территории Украины. Естественно, Москва хочет для себя выиграть какие-то дивиденды из того, что она отдаст наших военнопленных. Я тут много мнений слышал о том, что там Захарченко, Плотницкий решают какие-то вопросы. Ребята, никто ничего не решает, решает Москва. Полевые командиры, которые воюют на стороне непризнанных республик, хотят вернуть своих людей. Они выходят к нам напрямую: «Вы верните нам, пожалуйста, нашего Иванова, а мы отдадим того, кто у нас, но не того, кто в бывшем СБУ сидел, а именно того, кто у нас». С полевыми командирами намного проще вести разговор, потому что они не требуют взамен ничего, кроме своих поменять. Но так как обменный процесс полностью зависит от Минской группы, обменный процесс, я настаиваю на этом слове. Обмен – это нужно кого-то из СИЗО юридически очистить и передать на ту сторону, а взамен получить человека. Так вот этот процесс монополизирован Минской группой, и очень сложно работать тихо. Если мы знаем, что есть человек, который находится на той территории у какого-то полевого командира, с ним можно договорится, сказать, что он у вас находится уже много времени, родителей попросить позвонить туда, надавить на жалость, много вариантов, которые можно использовать. Что касаемо обмена, здесь очень четко и жестко стоит вопрос, тем более из так называемого Московского списка. Это мы называем Московский список, мы сначала шутили, что Путин их всех знает пофамильно, а ведь так оно и есть. Ведь все эти списки обсуждаются на самом высоком уровне, на уровне президентов.

Проблема в том, что большая часть людей не обращается. Допустим Крым, сейчас разговор идет о 30-ти людях, я почти уверен, что умножать надо на десять, и будет столько. Потому что людей берут за все, что угодно – за гимн Украины в телефоне, за флажок, который лежал в машине, за украинский значок – и человека просто нет. Вероятнее всего, их вывозят в Россию. Если интерес к этому проявляется, то о человеке говорят, если пресса не проявляет интерес, о человеке не говорят, его как бы не существует. Первые пропавшие и попавшие в Россию у нас были в 2014 году, после Иловайского котла. Мы очень много знаем перемещений людей, которых вывозили камазами туда. Почему мы это знаем, потому что в процессе освобождения наших военнопленных мы общаемся с каждым. И они рассказывают: «Нас садили в машину, нас там было много людей», много – это понятие растяжимое, не меньше 20-ти, потому что они не могут сориентироваться – 20, 30, может быть и 40, это была полная машина, все сидели, кто-то стоял, примерно мы понимаем от 20 до 30 человек. Из этой машины мы освобождаем двоих. Судьбы всех остальных мы не знаем, но они были живы. Очень было много материалов, которые выкладывали сами боевики, они выбрасывали, что они взяли в плен, допрашивают людей и после этого местоположение их мы не знаем. Были моменты, когда пробивались телефоны, удавалось выходить и путем биллинга мы отрабатывали эти телефоны. Родители утверждают, что они слышали голоса своих детей. Этот биллинг бился и в Краснодарском крае, и в Северной Осетии, и очень много биллинга билось в Ростовской области. Освободить человека намного проще, если ты знаешь, где он находится. А вот найти конкретного человека, когда родные не понимают, жив он или погиб – это совсем другой вопрос. Мы предполагаем, что многие находятся в тюрьмах ФСБ – это то, что было в старые сталинские времена, когда люди пропадали без вести, их никто не знает, они могли сидеть годами в тюрьмах и никто не мог их местоположение найти. Я предполагаю, что примерно то же самое получается здесь, люди были живы, они где-то есть. Есть контингент, который переходит на сторону противника, есть те, с которыми работают, пытаются до конца завербовать, чтобы опять зайти сюда. Есть те, кто уже зашел сюда, мы этого не знаем, есть действительно погибшие, и мы не знаем этих мест, хотя мы тоже плотно работаем и над этим вопросом – о местонахождении захоронений наших солдат.