Мирослав Гай о военных событиях прошлой зимы

После Майдана основная часть нашей третьей сотни пошла на войну в добровольческие батальоны. Первым добровольческим батальоном был батальон имени Кульчицкого, в то время он назывался добровольческим батальоном Национальной гвардии. Я пошел в гвардию, потому что, во-первых, я не служил срочку и не мог отправиться воевать, а мне хотелось быть со своими товарищами по Майдану. Мы прошли учебку, нас закинули под Славянск, под гору Карачун, и там я узнал, что такое война. Нам повезло, мы выжили благодаря 95-ой бригаде, а конкретно первому батальону покойного сейчас комбата Сенюка Тараса Михайловича. И благодаря генералу Кульчицкому, он тоже героически погиб, и многим другим ребятам.

Потом у нас произошла первая ротация. Я уже знал, что воевать так, как мы воевали, – с этого пользы не много. Мы были не достаточно обучены. Сейчас я это понимаю, потому что сейчас я учусь на офицера. Вместе с моим товарищем мы создали благотворительный фонд, который начал обслуживать войну и наше подразделение. Что мы только не делали: и обшивали БТРы, и объезжали всю передовую с грузами, посылками, и были почтальонами войны. Мы передавали адресные посылки от матерей прямо на передовую, потому что в первый год войны плохо была налажена логистика, вертолеты сбивались, подразделения сидели месяцами без еды и воды. Обеспечение организовывалось своими силами с помощью волонтеров. Мы ездили в окружение, помогали эвакуировать гражданских, помогали детям переселенцев, которые там попадали в серьезную ситуацию. Ездили очень глубоко в окружение, к Енакиевским шахтам, а это гораздо глубже, чем Дебальцево. Ведь все почему-то думали, что Дебальцево – это конечный пункт, если вспомнить тогдашние оперативные карты, а наши подразделения были в самом-самом низу. Это было как раз тогда, когда происходили Дебальцевские события. Помню, что где-то в районе Артемовска я развозил посылки, мне позвонила сестра одного из бойцов, Лени, и сказала, что ребята застряли в Артемовске. Их дивизион ушел далеко вперед, а они остались ремонтировать машину. Когда я приехал, ребята были в ужасном состоянии: грязные, черные, без еды, без отхожих мест, в нечеловеческих условиях. Мы подружились и стали этому дивизиону постоянно помогать. Жили в бесконечных переездах, неделя в Киеве – сбор груза, неделя – разъезд по передовой. Нас очень выручила «Новая почта», потому что помогла волонтерам переправлять эти грузы бесплатно. И мы отправляли несколько тонн грузов, допустим, в Славянск, в Славянске, с помощью наших товарищей волонтеров, разбирали все на небольшие партии, и я своей машиной развозил их по всему периметру боевых действий.

Мы пытались прорваться в Донецкий аэропорт с моим товарищем Сергеем Лысенко, тоже волонтером и талантливым режиссером. У нас были посылки в Пески, куда я ездил уже неоднократно, но в Донецкий аэропорт так и не смогли пробраться, потому что тогда техника, которая туда доезжала, часто не возвращалась назад. Сейчас мы вместе с Сережей и Костей Могильником почти два года снимаем документальный цикл «Братство АТО» и готовим полнометражный фильм.

Думаю, Донецкий аэропорт имел для страны больше не тактическое или стратегическое, а психологическое значение. Он стал символом войны за эти два года. Хотя был не менее страшный аэропорт в Луганске, где героически погибли люди. Было Дебальцево, но Донецкий аэропорт, особенно после того, как несчастные ополченцы от страха начали называть наших ребят киборгами, стал символом для нашей нации. Конечно, страшно, что ребята погибли, хотя наверняка была бы возможность вытащить их оттуда. Однажды наши потомки поймут насколько важно это событие, оно превратиться в легенду. И на этой легенде будут учиться наши дети. Возможно, будущее поколение, возможно, через сто–двести лет будут рассказывать о каких-то приключениях древних воинов, и на этих легендах, я думаю, будет расти все будущее поколение «Збройних сил України».

Когда все только начиналось, начинались первые атаки, Дебальцево еще было нашим, мы уже понимали, что что-то не так, потому что комендатуры в Дебальцево уже не было. Она переехала в Артемовск, а это о многом говорит. Когда мы собирались ехать в Ольховатку с провизией, а это недалеко от Дебальцево, к нам за помощью обратилась одна киевлянка, у которой в Дебальцево были родственники. Не было связи с ее бабушкой и она попросила эвакуировать ее. Возможно, эта эвакуация спасла нам жизнь, потому что, когда мы приехали в Дебальцево, там уже шли бои на окраинах. Была страшная паника, не было никакой связи, мы с большим трудом нашли этот дом. Невозможно было ни уточнить адрес, расположение дома, ни оперативную ситуацию. Какие-то встречные подразделения сказали нам уезжать оттуда, так как сепаратистская рота атакует город. Оказалось, что эта старушка живет на самой окраине. В итоге, мы вывезли оттуда двух женщин и еще относительно молодого мужчину, лет сорока пяти, они сели к нам в машину, фактически, в чем были. Взяли только документы. Уже были слышны наша и вражеская артиллерии, шли жесточайшие бои. И то, что мы спасли этих гражданских, задержало нас, мы не смогли прорваться в Ольховатку. На следующий день мы попытались проехать вместе с разведкой 128-й бригады. Разведка поехала впереди, попала под обстрел и не смогла пробиться к своим. Не была понятна ситуация, по телевизору ничего не сообщали. Начали звонить офицерам в Киев, говорить, что Ольховатка и Чернухино попали в окружение. Через некоторое время мы смогли связаться с Ольховаткой через CDMA, работало лишь одно деление. Оказалось, ребята даже не знали, что попали в окружение. И потом вдруг такая страшная тишина. Между волонтерами и военными пошел слух, что дана команда на «выход». И мы ждали ребят в Артемовске с полным грузовиком теплых вещей, потому что понимали, что этот выход будет очень тяжелым. Встретили их, доехали. У них был погибший.

К вам сегодня я пришел в форме, учусь воевать. Я учусь тактике, я буду офицером запаса. Призовут – пойду в подразделение. А пока буду волонтерить, ездить на фронт. Мы работаем с силами специальных операций, с разведкой, с гражданской разведкой. В принципе, ситуация на фронте как была напряженной, так и остается.

А по поводу Минских соглашений у меня, я в отличие от других бойцов, не самая популярная точка зрения. Я считаю, что Минские соглашения реально принесли пользу. Почему? Во-первых, за время, пока было перемирие, мы успели укрепить армию, привезти инструкторов, довезти сюда, закупить технику. Во-вторых, если тогда, до Минских соглашений, у нас, в среднем, гибло десять человек в три дня, то сейчас у нас гибнет один-два человека в неделю. Поэтому, так или иначе, это перемирие уменьшило потери. По поводу отвода техники с переднего края, я всегда улыбаюсь и говорю, что да, конечно, мы отвели всю тяжелую технику. Наши танки там нигде не стоят по кустам и у меня товарищи сейчас не занимаются на БМ «градах» и не тренируют, скажем, форсирование водных преград, мы вообще не готовимся. Я буду пользоваться методами противника. Нас там нет.