Лина Клебанова о перспективах украинского кино

Что происходит с украинским кино? С одной стороны, все очень печально, поскольку в связи с отсутствием как такового кинорынка в Украине и объема, где могли бы прокатываться и продаваться наши картины – раньше это была Россия, Казахстан, для них снимали сериалы, туда уходило кино, там были прокатные мощности. Весь украинский кинематограф последнего времени, а его и так было не так уж много, был ориентирован вот туда.

На события на Майдане я с большим оптимизмом смотрю, потому что это как в истории когда-то с грузинской блокадой. Когда в России перестали продавать грузинское вино и грузиныбыли объявлены вне закона. Тоска и печаль в Грузии, что ж мы будем делать, куда же мы будем продавать вино? Каха Бендукидзе тогда сказал: «Ребята, наконец-то вы выйдете на западные рынки». Приблизительно то же самое происходит сейчас с украинским кино.

Есть и европейский рынок, и мировой рынок, есть тяжелый, но все же он существует, китайский рынок. Есть куда выходить, просто нужно понимать как это делать, с какими проектами туда нужно идти. Нужно изначально понимать, на что ориентировано ваше кино, потому что точно так же, как существует артхаусный сегмент, существует мейнстрим, сегмент блокбастеров, серединный сегмент, в который тоже можно пробовать заходить. Есть ко-продакшн с европейскими странами, можно снимать вместе с Францией, с Германией и заходить таким образом на эти рынки. Вопрос – с чем? Есть ли в Украине сегодня продукты, есть ли силы, которые могут создавать подобный продукт? Потому что то, что получилось у нас с картиной «Зима в огне» – это скорее исключение нежели, правило.

Знаете, даже задумывая картину, входя в нее, мы изначально ориентировались на то, что мы хотим, чтобы о Майдане увидели вовне, потому что внутри, плюс-минус как-то мы понимали, что происходит, а вовне был абсолютный вакуум. В этой ситуации я искала все возможности, мы вышли на Женю Афиниевского, американского режиссера, он последние пятнадцать лет живет и снимает в Голливуде. И это было сознательно, осознанно сделано с тем, чтобы попытаться донести рассказ о нас вот туда. Это отразилось на стилистических особенностях картины, потому что пробуют сравнивать, говорят: «Есть «Майдан» Лозницы, есть еще версии», мы говорим: «Ребята их нельзя сравнивать». Есть художественное высказывание, и это безусловно, Лозница. Есть попытка журналистских оценок того, что произошло – и это оценка с двух сторон. У нас это ни то и не другое – это абсолютно субъективная позиция гражданского Майдана. Тех ребят, которые вышли, тех кто делал основной объем видеоматериалов, потому что это все было сложено в складчину и это были непрофессиональные, в большинстве своем, съемки – это были стримы. Это порядка полутора тысяч часов материала, который был переработан. Это была гражданская позиция Майдана. Она была живой, она была абсолютно эмоциональной и все свидетельства, которые были – это реальные ребята, которые через Майдан прошли и они воссоздавали хронику Майдана. Знаете, экран четко просвечивает, как лакмусовая бумажка, ты видишь: правда не правда. Можно играть, можно манипулировать, можно делать трогательные картинки про «распятых младенцев», но при этом все равно на внутреннем, подсознательном уровне люди понимают, и когда есть эмоциональная составляющая, она пробивает. Когда мы видели, как плачет Венеция, Канада на фестивале в Торонто, Америка. Да, мы сознательно упрощали картину, потому что когда был сделан первый драфт и мы попробовали показать его людям вовне, они сказали: «Мы не понимаем, кто такие «титушки», почему кастрюли на головах у людей, почему звонят колокола». Есть какая-то такая детализация, которую приходилось разжевывать до элементарного уровня и говорить в этом смысле о гениальной художественной идее не приходится. Это было сделано осознанно. Благодаря этому сегодня картину посмотрели, по оценкам Netflix, порядка трех миллионов, только официальных просмотров, мы не говорим уже о пиратских версиях – это тоже порядка двух миллионов просмотров. Очень много смотрят картину в России, очень много смотрят, более того, уже вышли такие материалы о том, как украинское кино работает на Вашингтонский обком. Там и про то, сколько было в это вложено, сколько операторов снимало картину, они написали двадцать восемь. Двадцать восемь – это только тех, которых мы указали в титрах, на самом деле количество там сто двадцать восемь, там двести двадцать восемь, потому что у нас все материалы на «Спільнобаченні», когда мы стримили, были открыты. Для нас было принципиально важным, чтобы его видели везде. Ребята только берите, CNN, BBC – кто угодно. Берите, главное, чтобы было понятно, что происходит на Майдане.

Понятно, что в той ситуации, когда включился такой монстр, как Netflix, картину вынесло, потому что это безусловно, индустрия и шорт лист «Оскара» это что-то серьезное. 16 января должно быть понятно – попадаем мы в номинацию или не попадаем. Но это уже следствие. На самом деле для нас принципиальнее и важнее, что картину увидели в мире. И что наши ее могут видеть сегодня, притом, что для любого кино важна прокатная история, но сейчас с нашими технологиями для нас интереснее интернет-возможность, потому что это куда большая аудитория сразу, нежели дал бы прокат.

Информационная война – это реально война. С огромными средствами, которые затрачиваются на ведение процесса. С абсолютно четким пониманием законов пропаганды. В этой ситуации противостоять тому валу, который идет со стороны России в финансовом отношении у нас, конечно, возможности нет. Это понятно, безусловно. Но, есть внутреннее понимание у сообщества. Вот почему нам так важно было выйти на фестиваль, потому что мы понимали, что если картина выходит в фестивальное пространство это значит, что будет донесена история всему миру. Мы видим реакцию России на фильм, я так подозреваю, что мы сделали многое, за что можно было бы повесить звездочки какому ни будь минстецю или еще кому-нибудь в этом духе. Во всяком случае, дух и понимание Майдана был донесен и, вообще, ощущение того, что такое достоинство и почему это – Революция Достоинства, а не ложек, вилок, ромашек или еще чего ни будь.

Украина сейчас формирует свой новый образ. Последние соцопросы показывают, что порядка 90 процентов молодежи, гордятся тем, что они – украинцы. Это на самом деле глубинная, потрясающая вещь, несмотря на телевизионный вал с той стороны, несмотря на то, что нам нечего показывать, несмотря ни на что существует живая, внутренняя динамика страны, ребята это ощущают и это пробивает. Это начнет пробивать и на следующем уровне, на уровне телевизионном и киношном. Да, должна быть новая героика. Да, должны быть новые образы. Понятно, что есть порядка 10 процентов «ведунов», которые, собственно, поднимают и за которыми поднимаются остальные. Понятно, что большая часть инертна, она не поспевает, и у нас фундаментальный поколенческий разрыв. Из феодально-олигархической истории мы перескочили в постинформационную, через два поколения. У нас часть детей – абсолютно зеленых индиго, которые живут в сети, которые понимают, что такое горизонтальные взаимоотношения, абсолютно открытых детей мира, и то, что называется «ватой» и это все в одном флаконе. Это невероятная растяжка. И для того чтобы потихонечку подтягивать вот то, что застряло в том самом постсовке, нужно формировать образы, нужно формировать общую идентику, у людей должно быть ощущение и понимание героики. Достоинство, о котором мы говорили на Майдане – это достоинство прежде всего личностное. Теперь к этому личностному достоинству было бы замечательно прибавить гордость за собственную страну, за то, что общность этих людей – смогла. Вот грузины смогли, они невероятно горды, израильтяне, собственно, изобрели по сути нового человека, в сравнении с тем, что было до того и как это воспринималось. В Украине тоже теперь есть потрясающая внутренняя героика, которая должна воссоздаваться по-новому. Это ни в коем случае не то, что называют «шароварщина», это может быть украиноязычная урбанистическая новая культура.

Знаете, есть несколько таких знаковых моментов, и мы «Зиму в огне» однозначно относим к ним, есть книга «Аэропорт», есть «Лица Майдана» Кристины Бердинских, есть Ваня Семисюк с его новым культурологическим пространством, языком уже современным. В этих рамках создается новая общность. Прошлым летом мы все были подавлены, а в этом году Киев прорвало – фестивали, сейшены, семинары, коворкинги, воркшопы, все что угодно проснулось. Знаете, такая волна пошла, это счастье, это говорит о том, что новое поколение начинает ощущать себя. И раз оно начинает ощущать себя, значит, эти проявления будут и в кино, и на телевидении, в новой волне и мы этого все очень сильно ждем и готовы включаться и помогать, насколько можем.