Лариса Венедиктова: “Искусство – это оружие”

Появился «Танцлабораториум» в 2000 году в качестве некой танцевальной компании, которая собиралась заниматься современным танцем. Под влиянием немецкого и американского хореографа, Томаса МакМануса, который приезжал в Киев и проводил здесь воркшоп показалось, что на базе этих людей, которые участвовали в воркшопе, можно создать некую компанию. Это было время, когда в Украине не было танцевальных компаний, современного танца вообще, и им мало кто занимался. Был балет, понятно, и попса, танец на подтанцовке. С 2006 эта компания существует в теперешнем составе. Идеей было создать некую, даже можно сказать, платформу для развития современного танца. А переродилось это в нечто совсем другое, потому что современный танец менялся все это время, и мы менялись. В какой-то момент мы оказались без какого-либо помещения для работы, и так мы стали делать видео и инсталлировать, нас стали приглашать на выставки современного искусства. Мы как-то перешли в некое поле современного искусства.
Мы занимаемся не только танцем и перформансом, последние два-три года у нас есть проект документального театра, где на сцене, условной сцене, обычные люди, бойцы, если мы ездим на места, приближенные к боевым действиям, то в этом проекте участвуют бойцы, студенты эвакуированных вузов из Луганска, например, и жители Северодонецка, Мариуполя, Рубежного. Этот проект, я бы сказала, нельзя отнести ни к перформанс, ни к танцу, это проект, проблематизирующий какую-то нашу невозможность говорить.
По поводу востребованности того, чем мы занимаемся. У нас есть некая своя публика, которая не стабильна, люди меняются, но массовой востребованности не может быть в принципе у такого вида деятельности. Я бы не сказала, что это плохо, это нормально. Главная проблема в том, что наш зритель не насмотрен. Не насмотрен разным, нет опыта восприятия разного, отличающегося от ожидаемого, какого-то нового в принципе для восприятия.
Современное искусство в Украине не поддерживается никак. Все, кто так или иначе работает в этой сфере, они делают это как-то сами – или на иностранные деньги, или просто бесплатно, или работая на частные институции, как многие работают на PinchukArtCentre, например. Государство Украина настолько архаично, что не в состоянии, я имею в виду власть, увидеть эту необходимость инновативного в принципе. Это касается не только искусства, наука, если и финансируется только на уровне прикладных исследований, фундаментальная наука практически живет тоже без финансирования. Современное искусство можно сравнить в каком-то смысле с фундаментальной наукой. Это исследование, которое не имеет прикладного значения, а имеет значение развития общества или развития более сложного мышления зрителя.
Если, как это обычно бывает, в обыденном языке понимать под политикой некую борьбу партий, кланов, или семей, то на эти моменты повлиять искусством через сознание людей, сознание зрителей, я думаю, что невозможно. Разве что развивая в них некие протестные настроения. Я думаю, что искусство может выйти из этой тени, в которой оно находится, только если государство каким-то образом этим озаботится, если будет выработана культурная политика, в которой одним из принципов будет поддержка и новации, одним из таких направлений, заданных направлений, с появлением институций, потому что современное искусство из-за своей некоторой слабости – ни желаний, ни способности развлекать, оно нуждается в институциональности. Вот в этой самой институциональности, которой у нас вообще нет. У нас ни одно из заведений, учреждений, установ и закладів культуры, не является институцией. У этих учреждений нет миссии, нет принципов, нет, как бы, заявленного, не знаю, манифеста. Их деятельность не манифестируется в тексте, нет концепций. Все действуют, кто, как захочет, царит не свобода, а своеволие, это разные вещи.
Институциональность могла бы дать толчок развитию современного искусства, при наличии очень разного типа институций, где возможны институции экспериментального искусства, возможны институции, которые занимаются гендерными проблемами, институции, у которых в миссии было бы написано развитие более сложного мышления людей, зрителей. Вот эта институализация совершенно необходима для того, чтобы современное искусство могло быть увидено зрителем, потому что его может быть и не так мало, но его не видят. Оно живет за некой ширмой, даже обвиняются эти люди в сектантстве, например, в некоем закрытом формате.
Я думаю, что мы получили в наследство советскую структуру управления культурой, искусством. Управление с целью реализовывать некую идеологию, единственно верную, и эта структура с исчезновением идеологии не перестает быть иерархической, она не перестает управлять культурой, она не перестает быть репрессивной в каком-то смысле, потому что она вся построена на презумпции виновности. Этот контроль, который осуществляется за искусством, не стоит на мониторинге, а стоит на этой самой презумпции виновности. Что касается альтернативного искусства, я не верю ни в какие альтернативы, я думаю, что общество и государство должны быть заинтересованными в том, чтобы деньги, которые человек в это общество платит в виде налогов, распределялись неким таким образом, чтобы хватало на то, что многие называют альтернативой. Я думаю, что это отсутствие, с одной стороны, нормальной структуры, не иерархической структуры, с другой стороны, отсутствие денег, потому что искусство, которое делается на энтузиазме, живет обычно, по моим наблюдениям, не более года, максимум трех. За это время не успевает ничего вырасти, люди начинают что-то делать с энтузиазмом и потом просто устают и выгорают. Энтузиазм в какой-то момент заканчивается, и что дальше делать, непонятно. Вчера, кстати, обсуждали с одной молодой художницей этот вопрос, она спрашивает: “А как же жить, если я знаю, что за мое искусство никто не будет платить никогда? Я себя считаю художницей, как я могу продолжать делать то, что я начала делать? Как эти люди, молодые художники, преисполненные энтузиазма, как они могут выживать?” Что касается некоего сравнения с зарубежным опытом, я думаю, что европейские общества, страны, государства прошли некий долгий путь понимания того, что искусство – это оружие. Если обратиться к опыту американского использования современного искусства в деле развала Советского Союза – это очень интересная тема. Эти американские художники не работали специально по заказу некого пропагандистского американского аппарата. Они делали то, что они делали, просто этот аппарат заметил их творения. Ты замечаешь, что что-то является очень показательным, что что-то можно показать как образцы свободы, например. Тогда тоталитарное не выдерживает и разваливается – это роль искусства, это может быть сомнительный пример, но тем не менее. Это роль искусства, она здесь не учитывается и не понимается, и не видится и обществом, и властью. Это можно донести до людей, до власти, я думаю, что СМИ, медиа во многом могли бы это делать, но тоже не очень делают.
Я думаю, что СМИ – это главный инструмент и не только про искусство. СМИ в принципе способны менять отношение людей к власти, к мышлению, к восприятию не только двумя эмоциями: зрада – перемога, или плохо – хорошо, черное и белое. Наличие только двух эмоций и создает некое напряжение, напряжение в обществе, которое не позволяет вырастать чему-то, что за пределами этой дихотомии двух – черного и белого.
Это одна из задач, собственно говоря, современного искусства и культуры вообще, хорошей, развитой культуры, сильной культуры. Давать понять человеку, что эмоций больше, чем две, как минимум, и эти две эмоции, полученные тоже в наследство от тоталитарного режима, не позволяют разговаривать между собой. Что всегда хочешь услышать только то, что тебе приятно, как только ты слышишь что-то, что тебе неприятно, ты сразу падаешь в яму какую-то, у тебя портится настроение и возникает депрессия. Я думаю, что государство, особенно государство в кризисном каком-то состоянии, воюющее с другим государством, или государство, пытающееся найти некую свою субъектность, может ли оно избежать пропаганды, другое дело, что мы-то выросли, я-то выросла, некое мое поколение выросло во время пропаганды, которая носила тотальный характер. Пропаганда, которая носит тотальный характер – это сто процентов зло, пропаганда, которая пытается заполонить все собой, сделать и искусство, и культуру, и информацию, и мышление этим объектом или инструментом пропаганды – это очень плохо. Но этот пример с пропагандой американского образа жизни или пропагандой свободы, через современное искусство середины второй половины ХХ века – это хороший пример хорошей пропаганды, мне нравится это. Мне нравится, что люди, занимающиеся пропагандой, могут увидеть, не заставить кого-то что-то делать, не производить некую глупость, называя это пропагандой, а увидеть, что уже существующее можно использовать в пропагандистских целях. Когда это не производство некой специальной культуры под идеологию или пропаганду, а когда это пропаганда того, что уже есть, если предположить, что оно не тупое и не плоское, не прямой призыв, не лозунг, а что-то более сложное. Пока что пропагандистские попытки, которые я вижу в Украине, глуповаты, мягко говоря, идут еще следом за государством-агрессором, Россией.
Я думаю, произошла очень серьезная катастрофа в отношениях, в некоем, очень условно говоря, цеху, потому что сложно его назвать цехом, в этом поле, в поле современного искусства, современного танца. Я бы сказала, что случилась катастрофа, потому что люди, которых ты считал достаточно умными, достаточно сложными, достаточно восприимчивыми, вдруг оказывается, что эти люди в самом лучшем случае могут один раз сказать, что они против российской агрессии в Украине и все. Они считают свой некий долг, некий ответ на катастрофу уже совершенным, выполненным, сказанным. Это немножко меня озадачивало некоторое время довольно серьезно, это явление, сейчас уже практически не озадачивает. Я бы сказала каким-то странным образом, я в последнее время общаюсь с единственным художником, который живет в Москве, украинским, которого зовут Олег Кулик, только потому, что мы его встретили на суде у Павленского и больше никого. Он был единственным, который оказался достаточно чувствительным. И это очень странно, что художник существо чувствительное, иначе он не художник. И тут вдруг, когда ты обнаруживаешь, что этих людей, российских художников не только не заботит эта война в Украине, их не заботит судьба своего коллеги, Петра Павленского. Они не только не страдают от того, что происходит, но еще могут, например, сказать, что обе стороны виноваты. Некоторое время назад я терялась, когда люди так говорили, обе стороны виноваты, нет войне. Можно сказать, это прекрасно, замечательно – нет войне, это замечательно. А когда ты довольно часто туда ездишь, если один раз туда съездить, ты понимаешь, что нет войне – это как-то тупо. Совсем тупо.