Анна Стативка о работе психолога в армии

Я представляю команду, которая называется «Команда супроводу військовослужбовців», и работаем мы с теми, кто еще служит. Мы начинаем нашу работу на полигоне в учебных центрах, потом ездим в зону АТО, мы работаем на ротации и потом готовим людей к демобилизации. После демобилизации мы работаем реже, потому что наша специализация – это работа с теми, кто выполняет задачи на передовой.

Мы начинаем работать с людьми, которые только мобилизовались или только подписали контракт и пришли в учебные центры. Наша программа поддержки военнослужащих имеет некую системность. Работаем мы не сами по себе, а в сотрудничестве с Головним управлінням по роботі з особовим складом Збройних Сил України. Они к нам обратились в самом начале событий, два года назад, в связи с тем, что военных психологов не хватало совершенно. Мы все знаем, в каком состоянии была наша армия в начале событий, работа с личным составом была развалена. Поэтому они к нам обратились, зная, что мы уже начали работать на Майдане с людьми. Потом нам стали звонить  добровольческие батальоны, которые начали организовываться, потому что нас знали люди с Майдана, и таким образом мы начали работать.

Сталкиваемся мы с некоторыми сложностями. Первая сложность – это то, что никто два года назад не был готов к тому, что произошло. Никто не был готов к войне, никому в страшном сне не могло присниться, что вообще такое может произойти.. Первое, что нужно, когда человек мобилизовался  и пришел из мирной жизни на воинскую службу – адаптироваться к ней. Человек жил, у него был налажен быт, а тут все по-другому, ему нужно в совершенно других условиях   выполнять совершенно другие задачи. У человека никогда не было мечты служить в армии, просто так произошло. И первая наша задача – помочь людям адаптироваться побыстрее к тому, что целый год они будут делать.

Как мы знаем, любой процесс смены жизненной ситуации – будь то переезд, уход в армию, рождение ребенка – требует некой психологической перестройки. Этот процесс имеет стадии: шок, гнев, печаль, комромисс и потом принятие. И наши задачи на полигоне – проводить тренинги на тему под условным названием «теперь ты в армии». Наша задача – дать людям поддержку, помочь справиться со своими эмоциями, проговорить свой гнев, которого очень много, наладить отношения в коллективе. Армия – это командная работа, война – это командная работа. Здесь очень важны отношения в коллективе. Это то, что мы делаем с бойцами. У нас есть тренинговые занятия «Методы саморегуляции», на которых учат, каким образом самому, несмотря на то, что происходит вокруг, удерживаться в реальности и каким образом не терять контакт. Потому что чем больше у человека контакта с собой и с реальностью, тем  эффективнее будет выполнение задачи, во-первых, а во-вторых, тем больше шанс выжить.

У нас уже много программ для выполнения разных задач. У танкистов возникают одни проблемы, у разведчиков другие, у снайперов третьи. У нас есть программы, направленные на то, чтобы помочь людям эффективнее выполнять определенные задачи. Есть общая подготовка, есть более специализированная. Например, работа с разведчиками, техники допроса, невербальные реакции, то, что называется «теория лжи». Каким образом по поведению увидеть, врет человек или не врет. Ребята говорят, что помогает, они это используют. Это то, что мы делаем на полигонах.

Потом мы ездим в зону АТО – это второй этап работы. Конечно, в некоторых бригадах есть психологи, они выполняют свои задачи. Но есть вопросы, с которыми военнослужащим проще обращаться к психологам, которые приехали и уехали – это эффект поезда: я в купе с человеком встречаюсь, могу рассказать ему все про свою жизнь и знаю, что его больше никогда не увижу, поэтому возникает больше доверия. Мы ездим по запросам Оперативного командования, либо по запросам части, либо по запросам отдельных подразделений. Первое, что мы делаем, говоря языком психологии, называется группа реагирования. Когда люди долго находятся в замкнутом мужском коллективе, и когда у них достаточно монотонные задачи, и при этом есть опасность для жизни, у них накапливается очень много эмоционального и физического напряжения .В армии инструментальный уровень общения между командованием и бойцами: приказали – исполняй. Приезжает наша команда, в основном женщины. Мы ни в коем случае не вступаем ни в какие личные отношения – это у нас запрещено, у нас есть этический кодекс, и любые вольности вызывают очень негативную реакцию у военных. Мы одеты в военную форму, мы едем профессионально работать. Одно то, что мы приехали, то, что мы тратим на это время – это уже поддержка. Люди видят, что они нужны, что о них помнят, их любят, поддерживают, ценят их труд. Мы приходим в блиндаж и говорим: «Хлопці, доброго дня, ми «Психологічна кризова служба»,  волонтери. Ну що, хлопці, як ви?». И бойцы начинают говорить о том, как все плохо, накопленное напряжение им есть куда выплеснуть.

Еще мы работаем по индивидуальным запросам, когда бойцы делятся семейными проблемами. Тогда мы работаем индивидуально. Также мы проводим с ними тренинги на тему саморегуляции. Например, люди собрались в своем блиндаже, подышали, сделали специальные упражнения, почувствовали, как поменялось их внутреннее состояние, и силы к ним вернулись.

Также мы работаем с офицерами. Скажу прямо – в нашей армии существует модель отношений «я начальник, ты дурак». Я вижу, что ситуация меняется, но кадровым офицерам достаточно сложно, они не обучены, их самих так обучали, что твоя задача всех поставить в строй и никакого человеческого подхода. Это то, что вызывает основные конфликты между офицерами и рядовым составом, то, что называется работой с личным составом. Вопрос в том, что у них нет инструментов, они не обучены, и наша задача дать им этот инструмент. У нас были такие истории. Мы приехали в одну из бригад два года назад, в мае.  Тогда командовать взводом ставили офицеров, которые даже в армии не служили, а просто окончили военную кафедру. Мы приезжаем и видим такую картину – взводный, лейтенант, вообще не выходит из своей лейтенантской палатки. Он в свой взвод боится зайти, потому что у него в подчинении люди, которые старше него , которые служили в армии, и когда он приходит и говорит им: «А давайте мы построимся, дорогие товарищи. А можно вас попросить»,- это вызывает, естественно, неприятие. Он не умеет, он не может, он не обучен. Мы начали работать сначала со взводом, они со временем прониклись к нам доверием и прислушались к нашим советам .Потом пришел  один из этих взводных и говорит: «Слушайте, как мне руководить коллективом. Я не умею». И мы применили коучинг руководителя: как выяснить, кто в  коллективе скрытый лидер, как определить по поведению личностей, которые создают атмосферу хаоса. Что делать, как себя вести с неформальным лидером, как сделать так, чтобы он помогал, а не мешал. Видя результаты наших трудов, другие командиры тоже обращаются за помощью, и это дает свои плоды.

Мы работаем и с высшим офицерским составом. Там другая работа.У них очень много менеджерских задач, а компетенций нет, их не учили, как управлять этим всем. как организовывать процессы. Это индивидуальная работа, но она тоже у нас имеет место.

Сейчас у нас есть закон Об обязательной психологической реабилитации участников АТО. Сейчас много ведется дискуссий о том,  как это делать. Наша команда ездит туда, и мы видим, что там происходит. Первое, что нужно ребятам – чувствовать признание со стороны общества. Это общество с ними договорилось, чтобы они пошли это делать, они не сами захотели пойти повоевать. Это мы с вами, мы все их попросили нас защитить. Они пожертвовали своим временем, своим здоровьем, некоторые своей жизнью, к сожалению, для того, чтобы выполнить эту работу для нас. Признание с нашей стороны, это не УБД, это не льготы, это не деньги, это внутреннее ощущение каждого из нас, благодарности этим людям, признание того, что они сделали. Второй момент: сейчас муссируется тема ПТСР.  Никто не знает, что это за зверь страшный, но все уже испугались. Это создает такую атмосферу, что они какие-то не такие, что их надо лечить, что-то с ними делать. По опыту знаю, что многие люди возвращаются из зоны АТО более психологически здоровыми и сильными, чем общество. Потому что там они открывают в себе новые вещи, со многими там происходят трансформации. На мой взгляд, вопрос не в том, чтобы вернуть их к мирной жизни, человек не может быть таким, каким он был до войны. Нельзя по старым чертежам сконструировать новое. Там приобретается обостренное чувство справедливости, приходит осознание того, что такое боевое братство,  что такое командная работа.  Люди открывают в себе какие-то вещи: «я думал, что я испугаюсь, а я не испугался», например, или еще что-то. На мой взгляд, задача не в том, чтобы пытаться от этого «полечить», а в том, чтобы помочь людям эти новые способности интегрировать и использовать таким образом, чтобы это было и им комфортно и полезно, и чтобы обществу это принесло пользу. Потому что у многих из них возникает активная социальная позиция, которая  так необходима всем нам.