Александр Шульман о войне в Украине

После Майдана было ясно, что война только начинается, и что большая кровь впереди. Когда отпевали на Майдане Небесную сотню, было ясно, что это первые, но далеко не последние жертвы. Потом – Крым. Потом – совершенно четкое понимание того, что это часть давнего плана по расчленению Украины. О неизбежности войны между Украиной и Россией я, помнится, написал еще в сентябре 2008 года, после окончания войны в Грузии. В общем, неожиданностью это не явилось.

И так, война из события стала состоянием. Я это сформулировал для себя, наверное, прошлой осенью год назад, когда первый ужас, первая эйфория прошли, скажем так, когда у людей слепая вера в то, что со мной ничего не произойдет, ушла, когда начинаешь понимать, что, да, ты на фронте, да, здесь стреляют, да, поэтому днем в каске лучше ходить потому, что не бравада, а потому, что может прилететь. Когда по звуку начинаешь различать звуки выстрелов, когда понимаешь, когда работает 82-й, а когда 120-ка. Когда различаешь звонкий хлопок или более глухой, когда понимаешь по звуку, когда летит мина, значит, у тебя есть 3-4 секунды спрятаться. Если наблюдатель кричит: «Град!», значит, от засек вспышку или момент выхода стрелы, значит, опять-таки у тебя есть вариант спрятаться. Когда понимаешь, что в небе бухает, вспухает шесть облачков – работает Смерч, сверху грохнет, и здесь окоп не поможет. Поможет только перекрытие, потому, что осколки летят сверху. То есть, это все то, что приходит с опытом, точно так же, как приходит с опытом то, что нельзя переходить дорогу перед быстро едущим автомобилем, или нельзя есть несвежую еду, или нужно мыть руки перед едой. Просто война стала состоянием. Тяжесть бронежилета воспринимаешь уже не, как тяжесть, а как необходимость. Хотя многие ходят на передке без бронников. Но, тоже понятно, тоже знаешь, где его надеть. Приучаешься надевать на себя все это очень быстро. То есть, уже знаешь, где, что лежит – каска в изголовье, бронник – слева, автомат – справа. То есть, уже не кладешь гранату в разгрузку кольцом наружу, а кладешь кольцом внутрь. То есть, приходят уже абсолютно автопилотные вещи, уже перестаешь таскать гранату за скобу на разгрузке, с целью попонтоваться. То есть, ушли понты, ушел кураж. То, что в свое время сказал еще Михаил Кульчицкий, Война – совсем не фейерверк, а просто – трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота… В том же самом Донецком аэропорту или в том же самом Дебальцево понимаешь, что старые яловые или юфтевые офицерские сапоги советские гораздо надежнее, чем самые модные, самые навороченные берцы, просто потому, что они высокие, и когда ты прыгаешь в них с брони, ты входишь по щиколотку в эту субстанцию, которую назвать грязью сложно, черноземом сложно. По консистенции она напоминает густой майонез, от которого ты не отделаешься. То есть, война – это не удобно и не комфортно для человека. Вся военная романтика заканчивается, как правило, на отыгравшем оркестре или на торжественно рыдающей на перроне жене. Как писал Симонов, плакать у этого поезда не принято – штраф, пусть запомнят улыбающимися. Едешь по форме, едешь по гражданке, все равно в поезде находишь кого-то, с кем пересекаешься глазами, выходишь в тамбур покурить, уже знаешь, о чем говорить или о чем не говорить. Как в том анекдоте – ай, и вы мне говорите. А собственно, что говорить? Ну, да, где там? А, там, да, знаю. А такого-то знаешь? Да, знаю. Как он, что? Погиб. Ясно… А вот? Нет, живой, в госпитале видел. Точно так же, встречаешься на заправке с кем-то. Ты? Ты. Живой? Живой. А мне говорили, что ты погиб. И на пол летит какой-то стакан с кофе забытый, обнимаешься, не веришь, что человек жив. Приходят какие-то свои ритуалы. Рукопожатие правой рукой с последующим объятием – это типичное атошное. Лексика обедняется – 4 – 5 – 0. Есть, 4 – 5 – 0. Плюс? Плюс. То есть, война вползает в быт, война вползает в обиход, война даже не занимает часть жизни, а становится жизнью. Из того, что было на момент начала войны, как мне сказал начальник НГШ – начальник генерального штаба, генерал армии уже Виктор Николаевич Муженко, у нас было на момент начала войны, порядка всего 5-6 тысяч боеготовых частей, личного состава. Это были самые подготовленные части десантники аэромобильной. Все остальное – существовало, скорее, номинально. И вот, благодаря волонтерам, благодаря людям, которые пришли на фронт, армия стала армией. Если посмотреть на фотографии бойцов начала июля 2014 года, мы увидим разномастную толпу, одетую кто во что, увидим где-то совершенно потерянные растерянные глаза, увидим след Иловайска, увидим след – русские идут. А потом – ничего, русских можно бить точно так же. Даже не русских – россиян. Потому что, сколько мне не пеняли за мой русский язык, я говорю, ребята, вы посмотрите количество русскоязычных офицеров и солдат в действующей армии – подавляющее большинство. Я видел фронт в разных местах. Подавляющее большинство разговаривает по-русски. Это люди, которые защищают Украину, которые умеют защищать Украину, которые научились этому в боях, которые сумели противостоять, остановить и обломать зубы, действительно, одной из самых сильных армий современности, из тех, которые воюют последние 15 или 20 лет – с первой чеченской кампании. Да, нам говорят, что если бы они пошли всерьез, зарубилась война, мы кинулись бы всей мощью. Да, кинулись бы. Но даже в этом случае, они бы очень крепко получили по зубам. Они за две недели могут дойти до Киева. Они за две недели могут решить сирийский вопрос. Но ребята, перейдите, пожалуйста, позицию 11-го батальона. Где в посадке сидит дядя Ваня, где сидит Ярик Шаманов, сидит Дима Ткаченко. Которые говорят, что у нас позиции напоминают Фландрию 1916 года. И перейдите эту позицию. Пройдите ту позицию, где стоит батальон Дэна Мерзлихина, который, собственно, под Песками мне и сказал, что русские обломали зубы об нашу армию.

Я бы привел в сравнение, как металлург, как инженер с булатом. Булатный клинок состоит по сути своей из различных слоев разной углеродистой стали. Там более твердые, более мягкие слои. И поэтому получается такой себе металлобетон, который и твердый, и упругий. Вот такой стала наша армия. Единство фронта и тыла, без тыла нет фронта – нечего кушать, не во что одеться, нечем стрелять, а без фронта нет тыла, потому, что тут уже были бы триколоры и стояли бы русские танки. И, в общем-то, это то, чего Украина добилась за этот год. Сейчас у нас другие задачи. Сейчас ушли на дембель ребята, ушли на дембель те, кто прошли ДАП, кто прошли Дебальцево, Иловайск. Есть люди, которые никогда не простят и не забудут соседям то, что они сделали. И, благодаря этому, мы выстояли, у нас появилась армия, у нас появились люди, у нас появилась определенная прослойка людей, которым не все равно, которые знают как, которые могут, которые умеют и которые изменят страну.