Александр Нойнец о пропаганде и о министре инфополитики

Я хочу сказать о том, почему все надо изменить и почему ничего не изменится, вот такая грустная жизнь. Про информационную политику.

С пропагандой все очевидно, у нас происходит война. Какие-то люди стреляют в нас, мы стреляем в каких-то людей, соответственно, каждый из нас должен принимать решения – он стреляет в ту сторону или в обратную сторону.

В общем-то, пропаганда — это будничная такая штука, которая происходит на любой войне. И это вопрос военного бюджета фактически, как сделать так, чтобы те люди, которых мы убиваем, вместо этого становились на нашу сторону и таким образом резко повышали нашу эффективность. Сейчас, наверное, можно, что-то из Сунь Цзы процитировать на тот счет, что лучшая битва — это та, на которую, нам не надо выходить. Вот если с самого начала все хорошо с пропагандой, тогда ни на какую битву выходить не надо. Если с пропагандой все как у нас, тогда в семьях основная происходит война. Когда кому-то приходит повестка, и он еще не знает: он идет на святую войну защищать свою Родину или нет, пусть сын Порошенко воюет. И у мамы есть своя точка зрения на этот вопрос, и у дедушки есть своя точка зрения на этот вопрос. И пока все эти споры происходят, в нас уже стреляют — и все, люди кончились. Я не могу себе представить, чтоб на этот счет было два мнения нужна или не нужна пропаганда. Очевидно, что пропаганда нужна, и она жизненно необходима. Важнее, чем построить патронную фабрику. Как бы так у нас получилось, что мы и фабрику не построили, и с пропагандой у нас все никак. Но, по крайней мере, мы создали это министерство пропаганды. Чем оно занималось целый год, я не знаю, но по итогу его деятельности нам сообщили, что вроде бы оно выполнило все стоявшие перед ним задачи. Что ставит нас перед вопросом: а в чем заключались эти задачи. До сих пор очень большому количеству граждан Украины неясно, на какой стороне они хотят воевать. У нас, кажется, уже провалилась одна волна мобилизации, предыдущая как раз. И я не уверен, что следующая, если ее вдруг объявят, она не пойдет еще более плачевно. Вопросы не к военкому, вопросы к пропаганде, вопросы к информационной политике. Нет информационной политики — и очень жаль. Мы каким-то образом боремся с российской пропагандой, мы как-то высмеиваем их позиции, мы рассказываем о том, что «нет, ребята, вы живете не здорово, вы живете очень плохо». Это наша собственная какая-то такая патриотическая активность, которая заключается, в общем-то, в радости от того, что «у меня один глаз, а сосед вообще слепой». Но это никак не приводит к повышению нашей боеспособности. Да, мы перекрикиваемся через забор, мы боремся с российской пропагандой. Мы как-то упускаем тот факт, что российская пропаганда, вообще-то, имеет целью российского зрителя. С российским зрителем на российской территории российская пропаганда справляется вообще наотлично. Если завтра в поход, если завтра у них внезапно объявят всеобщую мобилизацию, для того, чтобы наконец-то железным сапогом поганых укров задавить, господи, да там одноногие пенсионеры запишутся, запишутся почти все, с радостью: наконец-то, мы же давно так мечтали. Уже второй год мы мечтаем отомстить украм за то, что у нас Обама дороги испортил.

У них все здорово с пропагандой. И тот факт, что мы где-то здесь, на территории отдаленной от российской машины пропаганды на 700 километров, как-то эффективно с ней боремся, это примерно такая же позиция, как Россия борется с Америкой на территории Украины. Америка не пришла, но как бы и все. И на этом основании можно считать, что она победила. Так же и здесь. Америка очень далеко. Мы здесь тоже очень далеко от эпицентра удара российской пропаганды, и нет смысла с ней бороться вот таким образом. Есть, но он в частном порядке закрывается. А вопросы именно государственной пропаганды не закрываются в частном порядке, к сожалению. В общем-то, и все. То есть нас спасает исключительно тот факт, что по каким-то там экономическим причинам, политическим причинам, еще по каким-то разнообразным военным причинам, машина пропаганды противника не включается на полную. Они не строятся ровными колоннами и не бегут все на нас, потому что если бы они построились, тогда наша машина пропаганды не справилась бы ни с чем. Мы бы ни в какие колонны не построились. У нас бы героически в пять раз выросло население «Правого сектора». То есть их бы стало не тысяча человек, а пять тысяч человек, это серьезно, это — большая победа. У нас бы ВСУ выросли бы в два раза, у нас там было бы не сорок тысяч человек, а восемьдесят тысяч, но все это фигня. Это не повышает боеспособность радикально, это не позволяет нам говорить о том, что «ничего, мы справимся, здорово, давай, Путин, насылай на нас все свои танки, истребители и всех своих, главное, ватников безумных». Нет, не насылай. Мы не справимся. У тебя очень много ватников, давай договоримся. В этом смысле у меня серьезные вопросы действительно к Стецю. На самом деле, у меня гораздо больше вопросов даже не к Стецю, потому что Стець все делает правильно, он чиновник, он такой карьерный чиновник. Он один год работал министром, второй год он будет работать губернатором, третий год он пойдет куда-нибудь, не знаю еще куда — работать в Администрацию Президента, то есть это его карьера. В рамках этой своей карьеры он не может сделать какие-то такие шаги, которые испортят дальнейшую его жизнь. Если сейчас задача заключается в том, чтобы взять двадцать самолетов, заправить эти самолеты до упора листовками «Правого сектора» и начать их вот туда-сюда раскидывать над всей страной — это спорный шаг, он «напряжный». Какие-то самолеты собьют, кого-то будут пытать, еще чего-то, ну это конфликтная ситуация. Стець не готов к конфликтным ситуациям. И к неоднозначным решениям он тоже не готов, потому что это испортит ему его дальнейшую карьеру, через десять лет где-нибудь на месте губернатора Житомирской области. К Стецю вопросов нет, он действует в рамках своей парадигмы совершенно верно, потому что Стець — это человек с «раньшего» времени. Он никогда не понимал, что такое война, он ее никогда не видел, война его не касается, его касается его карьера.

У меня претензии к ребятам вроде меня. К ребятам, которые как-то хотят строить свою карьеру и фактически «жити по-новому». Это не потому, что это такой призыв, потому что «жити по-новому» — это назревшая необходимость для парней примерно моего возраста. Мне вот тридцать пять лет. Я планирую строить свою карьеру тоже — политическую, государственного строительства. Я все бросил и решил, что нет, у меня будет публичная карьера, я буду заниматься государственным строительством. И таких ребят вроде меня, их не очень мало, я знаю десяток таких топовых, их гораздо больше, их очень много. И они ходят сейчас с таким лицом, как будто все так и надо. Я что хочу сказать: у меня претензии не к Юрию Стецю, у меня претензии к заместителям Юрия Стеця. У меня претензии не к губернатору Жебривскому, у меня претензии к заместителям губернатора Жебривского, к аппарату, к тем людям, которые собственно и выполняют всю работу. Это ребята вроде меня, которые говорят: «Мы будем строить новую страну, поэтому мы пойдем в услужение к старым людям для того, чтобы десять лет поносить за ними бумаги и после этого занять их собственное место». Тут какой-то конфликт кроется, ребята, если все делать по-старому, то ничего не получится по-новому. Я не вижу.

Практика постоянных одинаковых действий оправдывается, даже если ты головой бьешься в стену. В конце концов, стена развалится, но практика постоянных вот таких вот действий, в рамках того, что тебе надо пробить стену, а ты продолжаешь заносить взятки куда-то в ГАИ, не работает, никогда не работала и сейчас не заработает, потому что так вопросы не решаются. Вот эти ребята вроде меня… Почему я так на это реагирую эмоционально, потому что вот мы подали петицию на то, чтоб я стал министром пропаганды, оно смешно и очень неожиданно. Никогда у нас не назначали министра через петицию. Мне показалось, что это алогично, надо сделать так, как никогда раньше не делалось. Давайте назначать министра через петицию, таким образом, министр, назначенный через петицию, он не будет нести ответственность, он не будет встроен в эту систему, он не будет встроен в этот аппарат. Единственно, перед кем он будет отвечать — это перед своими, собственно, избирателями, теми людьми, которые сказали: «Да, правильно, сри нам в голову, нам нужен такой министр как ты». И тогда если я что-то буду делать неправильно, то, во-первых, я, защищен от этих старых аппаратчиков, потому что если они мне скажут: «Нет, дружище, так не делали раньше, как сейчас ты делаешь, так у нас никогда не было». Я скажу: «Но ребята, так не надо, как сейчас». Они такие: «Нет, мы тогда тебя снимем», я скажу: «Нет, вы не можете меня снять. У меня там, за мной, двадцать пять тысяч человек, они меня любят. А вас кто любит вообще?». С одной стороны. С другой стороны, и ко мне у них претензий никаких быть не может, потому что «это же не мы его поставили, народ поставил, с народа и спрашивайте». Народ «сер, но мудр». Это открывало бы какие-то возможности в это время. Я подумал: ну, блин, это же реально беспроигрышная схема. Кто может быть против этого? Какие-то «замшелые пни», которые помнят наркома Луначарского. Нет, ни фига. Вероятно, «замшелые пни» как-то против, но они не узнали об этой всей ситуации, потому что петиции, интернет, Фейсбук — это им чуждо. Это не докладная записка от СБУ на столе, поэтому они, вероятно, и не в курсе, что там происходит. А их заместители, ребята вроде меня вот этих вот тридцати пяти лет, которые решили, что они не будут какими-то карьерными политиками, они узнали, они есть в Фейсбуке. И чего? Они мне рассказывают: «Нет, ты все делаешь неправильно. Правильно делаем мы. Мы пошли заместителями, мы носим бумажки за одним человеком, за другим человеком, когда-нибудь, как Ляшко, тоже вырастем как-то, станем карьерными политиками, у нас будет своя какая-то фракция. Так надо. Так строится карьера. А ты все делаешь через задницу, ты с каким-то народом общаешься. Так не надо, надо общаться с начальником. Начальник сам вырастил, дед у него был начальником, прадед у него был начальником, а я буду его сыном, и я тоже стану начальником. Ну так работают, это же наследуется у нас власть». Это такое спорное «жити по-новому», я не хочу так «жити по-новому». Мне это не нравится. Я не люблю старых начальников, мне вообще не нравится традиция, при которой дети наших начальников становятся начальниками наших детей. Это прискорбно. Тут надо что-то менять. Мне показалось, что война — отличный повод, чтобы что-то поменять. У меня много хороших новостей в связи с тем, что война, мне все нравится. У нас много изменилось, и это повод для того, чтобы все развалилось вдребезги, пополам, и чтобы это все починилось. Но нет, упорно, несмотря на то, что у нас уже не страна, а «руины Дрездена», совершенно новые люди приходят и начинают лепить тот же самый Дрезден, на том же самом месте, потому что деды так жили, и мы тоже будем. Я не знаю. У меня, исходя из этого, к дедам претензий нет, они реально так жили. А к моим нынешним сверстникам у меня огромные претензии.

У меня огромные претензии к моему родному городу Николаеву, в котором сейчас на выборах во втором туре уже практически очевидно победит глава «Оппозиционного блока» Игорь Дятлов. Но ребята, вас же там живет 400 тысяч человек, вы живете в говне и жалуетесь на говно, вот сколько я себя помню, я жил там первые двадцать лет жизни, вы все время жаловались на то, что все хреново и голосовали за родственников Игоря Дятлова. Я уехал, я связываюсь с вами регулярно, у вас все очень плохо, все еще все очень плохо. И вы продолжаете действовать тем же самым образом. И сейчас, когда сложилась в стране критическая ситуация, совсем уже, значит, все повалилось, то даже люди, которые никогда раньше не ходили на выборы, сейчас приняли для себя решение пойти на выборы и проголосовать за Игоря Дятлова. Отстоим город, защитим его, не пустим сюда никого, кроме нашего любимого «Оппоблока», регионалов и вот этих пацанов, ну там лица не поменялись. Они всегда такие были. Я знаком с Игорем Дятловым, он был у меня в школе президентом и одноклассником. Он с таким лицом живет всегда. У него на лице та же «мудрость веков», как у Леонида Брежнева, просто брови другие и риторические навыки чуть хуже. Но он станет мэром. Населению не придется даже выучивать новые слова, чтобы жаловаться на жизнь. Так в том же духе и продолжит.

Я, собственно, что хочу сказать, из этого следует какой вывод? Простой интеллигентский вывод: народ не тот. Народ не тот, надо менять страну, куда-то эмигрировать, значит, еще чего-то. Просто из соображений подлости характера я решил, что лучше не эмигрировать, а лучше я буду «бить народ по голове», поэтому я собственно в министры пропаганды и двигаюсь. Мне кажется, что мне нужен очень большой молоток, и пост министра пропаганды позволяет этот молоток получить, чтобы начать этим молотком проламывать населению голову и закладывать туда какие-то новые мысли. Вдруг оттуда вытечет, что-нибудь старое наконец, если этот молоток получить.

Если получится, все будут очень удивлены, но, как сказал Борис Гребенщиков, «если выбить двери плечом, все выстроится снова за час». Так что, вероятно, не получится. Вот такая история.