Александр Нойнец. «Мы хотим, чтобы появился закон»

Общественники хотят, чтобы у них был закон. Общественники хотят, чтобы вот эти взаимоотношения человека и Министерства внутренних дел в случае какого-либо конфликта, чтобы они регулировались законом. Сейчас они регулируются внутренним распоряжением МВД. Внутреннее распоряжение МВД – это такая штука, которую где-то в темном кабинете какой-то полковник подписал. И все. То есть сменился полковник, сменилось что-то еще, произошло там, не знаю, освещение сменилось, и сразу же после этого приходит какой-то новый человек на его место, пишет следующее какое-то распоряжение. В этом распоряжении пишется, например, что вот сейчас там разрешено оружие со стволом не короче 51 сантиметра, но приходит следующий и пишет, что разрешено со стволом не короче 30 или не короче метра. Или вообще что запрещено. А мы об этом узнаем потом, когда-то, задним числом, потому что эти распоряжения даже в «Урядовом Курьере» не должны как-то публиковаться. То есть когда первого человека арестуют за то, что, не знаю, у него форма шнурков неправильная, в таком случае мы узнаем, что у нас изменилась регуляторная политика таким образом. Мы хотим, чтобы закон появился. То есть конкретные формулировки закона – ОК, хорошо, значит. Мы — просто общественники, мы говорим о том, что закона нет, пусть будет закон, конкретные формулировки. Пускай конкретные «правныкы», «законодавча влада» — она на то и «законодавча» — пусть она как-то обсуждает. Мы предложили свою версию — давайте ее обсуждать. Вместо этого включается целый хор людей, которые говорят: нет, ребята, мы же знаем, что вы на самом деле хотите: вы на самом деле хотите, чтобы все вокруг бегали по улицам и друг друга убивали. Но спасибо, что вы за меня решили, что я хочу на самом деле. Я пойду, наверное, тогда. Ситуация заключается в том, что закона нет, а закон должен быть. Вот и все. Вот на этом все и заканчивается. То есть правоприменительная практика на данном этапе заключается в том, что у нас существует формулировка «необходимая норма самообороны», которая трактуется в любом случае нашим Министерством внутренних дел в такую сторону, что не существует никакой необходимой нормы самообороны, потому что самооборона, она вообще опасна для человека, который внезапно решится самообороняться. Там все очень плохо в связи с самой структурой МВД. То есть там ситуация по раскрываемости такова, что кто-то должен быть виноват. Если у нас так случается, что на тебя кто-то нападает, ты его ранишь, там, не знаю, топором, который у тебя оказался в доме, то в таком случае с вором еще надо разбираться. Вот этот человек напал… Когда человек проникает к кому-то в квартиру, он уже, как бы, готовится к правонарушению. У него есть какие-то схемы того, как он будет защищаться в суде, если у него что-то произойдет. Он подсознательно готов кого-то подкупать. В общем, с ним проблемы. А человек, который кого-то там побил топором у себя в родном, в своем, доме, он защищаться не готов, он считает, что все здорово, он победил, он герой. И тогда, когда его спрашивают: дружище, а зачем ты принес домой топор, ты, наверное, хотел кого-то убить? То вот этот когнитивный шок у него сразу же, он его сразу блокирует, и человек не понимает, то есть еще минуту назад он считал себя героем, а сейчас оказывается, что он преступник. И вся вот эта государственная машина смотрит на него глазами такими рыбьими и говорит: ты, наверное, преступник? Ну-ка, немедленно докажи нам, что ты не преступник. Почему тебя дома топор? И человек начинает думать: да, действительно, а чего это у меня дома топор? А не должно вообще мысли такой возникать. Ну потому что это мой дом, и у меня в доме я имею право все, что угодно. Скажи, женщина, зачем ты ударила вот этого таксиста ножом в ногу? Да потому что он хотел меня изнасиловать. Вот почему. И не надо ничего доказывать. То есть в тот момент, когда доказано преступное намерение одной стороны, другая сторона должна иметь право на самозащиту до любого интересующего ее результата. Вот, собственно, об этом мы и говорим, как о праве на самозащиту.

На данном этапе никакого права на самозащиту нет. Тебя посадят, а ты не воруй. Не носи домой топор. Об этом мы и говорим. И, соответственно, ситуация с петицией такова, что на первое требование о том, что нам нужен закон, президент ответил: это не моя проблема, законы пишет Верховная Рада – туда и обращайтесь. А на второе требование, о том, что должны быть как-то зафиксированы конституционно нормы о самозащите, он ответил: это не моя проблема, но давайте обратимся к Гройсману, давайте обратимся в Конституционную комиссию, и пускай эти ребята, если они такие дикие, то пусть они что-нибудь порешают. Я так понял, нам удалось напугать президента Петра Алексеевича Порошенко достаточно, что он понял, что совсем уже «нет» ответить нельзя, надо ответить – «да», и, какое-то такое «да», чтобы показать, что все-таки петиции эти заведены не зря, потому что иначе его совсем уже закопают. В принципе, это хороший результат с петицией. На самом деле это — второй по хорошести результат из возможных. То есть самый лучший результат — это если бы президент сказал: давайте создадим депутатскую группу, которая будет разбирать необходимость закона об оружии. И вот пускай эта группа, «правныкы», какие-то депутаты там, людей, которые подали этот законопроект, людей 40, вот давайте, из них создадим группу, давайте еще кого-то привлечем, давайте дискуссии и как-то зафиксируем, как мы будем обсуждать этот закон. Вот это был бы лучший результат. У нас получилось протащить хотя бы часть этой петиции – по конституционному праву на защиту. ОК. То есть дальше у нас начинается уже перетягивание каната, но радость заключается в том, что мы получили какую-то субъектность. То есть в принципе, когда власть захотела захлопнуть перед нами дверь, мы умудрились там хотя бы ногу подставить. Сейчас наша задача – не утомиться, не обрадоваться тому, что мы победили, чтоб нам эту ногу там не отхватили, чтобы она там не осталась, и расширять вот это вот окно до тех пор, пока мы не сделаем то, что нам хочется в итоге, до самого конца. В этом, собственно, и заключается лоббизм. Вот этим мы и занимаемся.

Мне кажется, что общество у нас состоит из такого количества людей, что говорить от имени общества некому. Не может выйти общество и сказать: здравствуйте, я – общество. Это, в любом случае, инициативные группы. Инициативная группа желающих обладать правом на защиту оказалось более инициативная, чем группа людей, которые считают, что нет, защищаться народу не надо. Я совершенно отчетливо понимаю, что ситуация в стране в умах большинства населения, если она не такая, как говорил президент, что 11 процентов людей за оружие, а 82 — против оружия, то она не очень далекая от этой ситуации. Действительно, широкие массы населения хотят, чтобы ничего не менялось, чтобы все «було», як «було». И это историческая правда такова. Даже если, не знаю, людям построить концлагерь, ГУЛаг построить, 37-й год, Советский Союз, в любом случае, большинство населения будет: давайте ничего не менять. Ну да, Советский Союз – это чистый концлагерь, тем не менее, да, большинство людей хотело, чтобы ничего не менялось. И все. То есть изменения происходят не за счет общества в целом. Изменения происходят за счет инициативных групп. Какая инициативная группа сильнее, та и победила. Наша инициативная группа оказалась сильнее, она перегнала все остальные политические партии, которые, вроде бы, должны быть инициативными группами. Собрали эту петицию за 6 суток. 25 тысяч мы собрали за 6 суток и дальше еще добрали до тридцати шести тысяч. Потому что те люди, те смешные 11 процентов (мы будем говорить об 11 процентах, потому что это весело, мне нравится эта цифра, президент сказал 11, ОК, хорошо, 11), эти 11 процентов, они оказались более мобилизованные, им это надо. Вот кому сильнее надо – тот и победил. То есть эта ситуация — как в фильме 300 спартанцев с Леонидом, когда идет Леонид, у него там 300 смешных солдатиков, и на него выходит какая-то тысяча греков из Афин. Тот говорит: что-то ты мало народу привел, Леонид. Леонид говорит: секундочку, я привел 300 воинов, а ты кого привел? Это – пастух, это какой-то значит, не знаю, еще… целая куча профессионалов, воинов – никого. А я привел 300 воинов, значит, я привел на 300 воинов больше, чем ты. Вот та же ситуация с петицией, со всей общественной деятельностью. Мы привели на 36 тысяч людей больше, чем все остальные. У всех остальных — не воины, а у нас ну вот так получилось. Воля наших этих тридцати шести тысяч человек, она перевесит волю остальных восьмидесяти двух процентов, которые хотят, чтобы ничего не происходило, не трогайте нас. Ну, значит, это будет происходить без них.

Оружие делает человека свободным, потому что оружие делает человека из населения гражданином, потому что Кольт сделал Америку. Вот почему. Потому что когда вокруг тебя огромное количество вооруженных людей и когда ты вооруженный человек, ты понимаешь, что твоя жизнь — в твоих руках, и еще и чужая жизнь — в твоих руках. В общем, у меня есть друг Саша Золотько, как раз из армии вернулся, он говорит: самое страшное на войне — это гранату кидать на учениях. Ты вырвал из нее чеку, и ты понимаешь, что у тебя в руках смерть. И вот эта ситуация с гранатой, она такова каждый день у каждого человека. На самом деле, у нас в руках смерть каждый день, каждую божию секунду. Просто не все это понимают. И в тот момент, когда человек становится вооруженным, когда человек понимает, что вокруг него вооруженные люди, что он вооруженный человек, он вынужден принимать какие-то решения в своей жизни. Он к себе начинает относиться гораздо серьезнее. То есть так ходят у нас люди, говорят: ну я бюджетник, я ничего не решаю. А когда вокруг становится огромное количество граждан — тоже вынужден как-то чувствовать себя гражданином. Когда вокруг много бюджетников, ты — бюджетник, а когда вокруг много граждан, ты — гражданин. А вот когда у нас тут все граждане, тогда все остальное становится уже следствием из этого события. И все остальные реформы происходят просто потому, что люди начинают думать: секундочку, а зачем вы к нам относитесь как к бюджетникам, почему вы не хотите с нами поговорить? Э, я здесь стою. И уже после этого как бы, власть обязана им отвечать. В принципе, я исхожу из того, что любой таксист, если его внимательно послушать, он говорит правильные вещи, его можно брать министром, и он даже знает, что делать. Проблема в том, что он хочет быть таксистом, он не хочет быть министром. А вот если бы этот таксист ездил не на такси, а на танке, и прямо вот уже заезжал в Администрацию президента, то есть был бы готов брать ответственность за свои решения, а не просто поговорить в такси, то у нас было бы гораздо лучшее общество. Я считаю, что право на защиту, вот это законодательное регулирование, открытие рынков для оружия, я считаю, что это является толчком к развитию гражданского общества.

На самом деле, речь, понятно, идет не о свободном владении оружием всеми, начиная с наркоманов и преступников. Речь идет о действительно правильной защите. Речь идет не о том, чтобы всех вооружить, речь о том, чтобы все имели права вооружиться и право защищаться. То есть не обязательно огнестрельным оружием, не обязательно пистолетом, не обязательно… чем угодно — пилочкой для ногтей… право на защиту при помощи пилочки для ногтей. Вот о чем идет речь.

Нам предлагается ничего не делать в связи с несовершенством Министерства внутренних дел. Простите, но это не несовершенство Министерства внутренних дел, это — несовершенство человечества в целом. То есть не получится так сделать, чтобы мы сначала научились плавать, а потом нам налили воду в этот бассейн.

Сейчас у нас происходит наполнение страны незарегистрированным, в том числе, и короткоствольным, оружием абсолютно нелегально. То есть для того, чтобы сейчас в нашей несовершенной коррумпированной стране обзавестись короткоствольным нарезным оружием, запрещенным по всем законам, я должен пойти в областную ментовку, дать там денег начальнику, и тогда я сразу же стану заслуженным журналистом, которого наградят пистолетом «Форт». И эта ситуация происходит сейчас. У нас в стране нету столько журналистов настоящих, нету стольких статей написанных, сколько у нас уже выдано наградных пистолетов «Форт». И статистика по этим пистолетам, она нигде не отсвечивается. Потому что если, не дай бог, мы узнаем, сколько у нас тут журналистов, мы зададимся вопросом, а где наши Пулитцеровские премии? Почему у нас только стрельбы на улицах, а Пулитцеровской премии нет? У нас уже сейчас ситуация с нелегальным оружием такова, что исправлять уже в таких условиях невозможно, и запреты уже не сработают, потому что ОК, мы запретили людям пользоваться оружием. Так мы и сейчас запретили, но это не помогает, люди все равно пользуются. Так, может, надо пойти тем путем, которым идут во всем цивилизованном мире уже все цивилизованные люди? Если борьба с наркотиками не работает, то, наверное, давайте как-то легализовывать. Давайте как-то регулировать то, что есть. Если ты не можешь это победить, то давайте как-то это регулировать и признавать, что оно у нас существует. Нет, в Украине не признают. Украина — единственная страна в Европе, в которой нету закона об оружии. Это надо додуматься. То есть мало того, что у нас в стране война, у нас туда-сюда фуры катаются с разнообразным оружием, тем не менее, мы — единственная страна в Европе, у которой нет закона об оружии. ОК, давайте продолжать в том же духе. Давайте, граната будет не один раз в год под Верховной Радой, а она будет у каждого в кармане на всякий случай, потому что люди знают, что законом это не регулируется.

Общество готово к законодательству всегда. Я еще не встречал среди людей, которые являются лоббистами всей этой истории оружейной, кого-то, кто сказал бы: нет, нам не нужна подготовка общества, нет, нам не нужна сертификация тренинговых центров, нет, нам не нужно готовить людей, рассказывать им и повышать их грамотность оружейную. Нет, надо готовить всех, конечно, нам нужны школы по обучению технике безопасности. Все это нам нужно и никто никогда не скажет, что нет, давайте всех вооружим. Когда это сделать? Да в ту же секунду, в 1994 м году, нет никакого времени на раскачку. Оно не нужно. То есть приняли закон, ввели такие вот изменения, ОК, в течение трех месяцев подготовили регуляторную базу на низком уровне и необходимый пакет документов, необходимый для сертификации тренингового центра, ОК, люди сертифицировались, открыли центр — все, вперед, ура, здорово, работайте. И все. Бабушка купила себе, наконец, пушку, о которой давно мечтала. И все. Как еще можно готовить общество? Общество готовить можно только одним способом — дать ему возможность и очертить ему рамки для движения. Если сейчас рамок нет, то нет никакого процесса подготовки, ничего не происходит.